«Папа, отдай квартиру — ты своё отжил». После его ответа дочь бросила три слова и хлопнула дверью
Иван Степанович остался один полгода назад — ушла жена, а с ней и последняя радость. Работу он не бросил, хоть пенсии хватало — просто чтобы не сойти с ума в четырёх стенах. Контора стала его спасательным кругом, а вечерние блуждания по спальным районам — ритуалом. Возвращаться в пустую трёшку на Ленинском проспекте было невыносимо: там даже чайник свистел печальнее, чем раньше.
Дети — Ольга и Дмитрий — звонили всё реже. А потом и вовсе перестали. Казалось, с мамой исчез последний клей, скреплявший эту семью. Иван Степанович боялся не столько одиночества, сколько осознания, что для своих же детей он теперь — досадная обуза.
Иногда он задерживал взгляд на случайных прохожих — вдруг узнает кого-то? Может, старый сосед остановится, обнимет, спросит: «Как ты, Ваня?» Но люди спешили по своим делам, а сердце ныло всё сильнее — то ли от возраста, то ли от невостребованности.
И вот явилась Ольга. Не с пирогами и не с внуками — с холодным расчётом в глазах. Её визиты давно свелись к одному:
— Пап, ну сколько можно? Ты в трёшке один барахтаешься, как сельдь в банке! Продавай, бери однушку у метро, а разницу отдай нам — у Сашки ипотека, а у Дашки в садик платить надо.
Он молчал, стискивая подлокотники кресла. Слова застревали где-то в пищеводе.
— Оля, это же наша с мамой квартира… Как я могу просто… — голос сорвался.
Дочь вскочила, звеня браслетами.
— Ты своё уже отжил, пап. Хоть раз подумай о нас, — её щёки задёргались от раздражения.
— А ты когда в следующий раз о нас подумаешь? — прошептал он.
Она уже хваталась за ручку двери. Обернулась на прощанье:
— После поминок.
Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с полки слетела мамина фарфоровая слоника. Иван Степанович сидел, будто парализованный, потом набрал Диму.
— Митя, поговори со мной… Оля приходила, опять про квартиру… Я не хочу её продавать, — голос предательски дрожал.
На том конце вздохнули.
— Ну пап, а что тебе в трёх комнатах? Я бы тоже не отказался — на новую Ладу Весту коплю. Давай без сантиментов.
— А ты когда зайдёшь? — спросил он, уже зная ответ.
— Как подпишешь договор — сразу заскочу.
Трубку он бросил, не дослушав. Надел поношенное пальто и побрёл к пруду в парке Горького. Сел на промозглую лавку, достал сигарету — хотя врачи запрещали. Затянулся, закашлялся… и больше не разогнулся.
Иван Степанович умер тихо — под крики ворон, с мобильником, где последний звонок был к сыну. Его не хватились ни через час, ни через сутки. Не он был нужен — только его метры в престижном районе.
А через два дня Ольга уже щёлкала новыми ключами, прикидывая, как перегородить гостиную, а Димон подкатил на свежей Весте — хоть и в кредит. В квартире пахло нафталином и забытыми обещаниями. На серванте пылилось фото: он, жена, дети — все смеются на даче в Подмосковье.
Но счастье — не квадратные метры. Его не измерить, не переписать и не продать. Разве что — безвозвратно потерять.