На краю забытой деревни Соломино, что прячется среди смоленских чащ, старый дом пахнул сыростью и прошлым. Алевтина, качаясь в допотопном автобусе по ухабистой дороге, чувствовала, как подкатывает тошнота. Пыль въедалась в лёгкие, а сердце сжималось от щемящей тоски. Зачем она на это решилась? Жить одной в полуразрушенной избе, да ещё в её положении — чистая авантюра. Но назад дороги не было.
Алевтина болела третий год. Последний визит к доктору оставил горькое послевкусие: лечение работало, но кто знал, надолго ли? «С такими диагнозами ничего не угадаешь», — бросил врач. Она даже не спорила. Жизнь давно превратилась в серую муть. С мужем, Степаном, они жили как соседи: под одной крышей, но в разных мирах. Когда болезнь скрутила её, он и вовсе отстранился, будто уже искал замену, чтобы не остаться в одиночестве. Любовь умерла без следа, и Алевтина смирилась.
Но вчера что-то переломилось. Вернувшись из больницы, едва волоча ноги, она застала в их крохотной квартире пьяный разгул. Степан, отмечая начало отпуска, привёл всю свою артель. Густой табачный смрад, матерщина, кислый дух перегара — всё пропитало стены. Алевтина ушла в сквер, бродила до темноты, но дома обнаружила лишь битые бутылки и храпящего мужа. Вечером он, очнувшись, потянулся за новой стопкой. Она попыталась заговорить, но в ответ услышала лишь хриплый крик:
— Квартира моя, ясно? Завод дал. Хочу — пью, хочу — гуляю. А ты здесь пятое колесо!
«Кто я тут?» — думала Алевтина, сжимая кулаки. Её работа, скромная и без перспектив, не стоила того, чтобы держаться. «Завтра уволюсь и уеду, — решила она. — В деревню, в отчий дом. Хоть умру в тишине, без этого ада».
Дом встретил её запахом древних брёвен и сушёного чабреца. В груди заныло от воспоминаний. После смерти матери она была здесь лишь раз, на похоронах. Но изба выглядела живой — видно, соседи не забывали. Ключ, как в детстве, лежал под половицей крыльца. Замок скрипнул, но поддался. Алевтина переступила порог, вдохнула затхлый воздух и прошептала:
— Ну, здравствуй.
Пол скрипнул в ответ, будто узнал хозяйку. Она распахнула ставни, впуская солнечные лучи, и, переодевшись, пошла к колодцу. Там её окликнула соседка Марфа.
— Алечка, ты ли?! — всплеснула руками старушка. — Вернулась! Мой Петрович за домом присматривал, не зря, видно. Молодец, что приехала. Заходи вечерком, щей накрою!
Алевтина отмыла стёкла, вымела пыль, отдраила полы до зеркального блеска. Изба ожила, задышала теплом. Усталость навалилась тяжким грузом — болезнь напоминала о себе. Но она решила протопить печь, чтобы прогнать сырость. Вечером, у соседей, за простым ужином она рассказала о своей беде, а Марфа, выслушав, покачала седой головой:
— Приехала — и хорошо. Соломино — твоё. А что о смерти заговорила — брось! Устроишься в сельсовет, секретарша нужна. Деревня маленькая, работа не тяжёлая. Да к бабке Агафье сходи, травками попои́т. Все хвори от дури, сама знаешь. А у нас тут тишь да благодать.
Алевтина засыпала с лёгкой улыбкой, думая о доброте соседей. Утром её разбудило странное ощущение — желание жить, чего не было уже годы. Позавтракав, она отправилась в сельсовет устраиваться. Лишние пять тысяч рублей не помешают, да и без дела сидеть — не по ней. Идя по деревенской улице, она ловила на себе взгляды. Каждый кивал, улыбался, спрашивал про здоровье.
— Доброго здоровья! — отвечала Алевтина, и сердце таяло.
Лето сменилось золотой осенью. Работа в сельсовете стала отрадой: неспешно разнести почту, заглянуть в каждый двор, перекинуться парой слов. Воздух, чистый и хвойный, наполнял лёгкие. Алевтина чувствовала покой, которого не знала в городе. Щёки порозовели, лицо посвежело, будто после бани. Травяные настои бабки Агафьи помогали: Алевтина спала как убитая, ела за троих, а слабость отступала.
Болезнь отступила. Алевтина прожила в Соломино ещё много лет, окружённая теплом родных стен и добрыми людьми. Счастье, оказывается, не в деньгах — а в тишине души, в скрипе старых половиц и в чувстве, что ты не один. А болезнь? Она и правда была от нервов — как и всё остальное.