«Он мне не зять — и в гробу я видела таких!» — как бабка разнесла мой дом в щепки
С первого взгляда он ей не приглянулся. Имя его не называет — только «этот ваш» да «недотепа». Я уж сто раз просила не совать нос в нашу жизнь, но у бабки — своя правда. «Нормальный мужик давно бы на руках носил! Ребёнок есть, а бумажки нет!» — как заведённая. Ни капли уважения, — вздыхает 26-летняя Алевтина из Иванова.
С Семёном они уже третий год. Сначала гуляли, а когда Аля оказалась в положении, он переехал к ней. Не сбежал, не струсил — даже кольцо купил. Но чёрт ногу сломал: то её в больницу положили, то у него на заводе сокращение. Какая уж тут свадьба?
Жили у бабки Алевтины — в хрущёвке на окраине, где со времён совка прописаны она, дочь и внучка. Семёна прописали позже. После рождения сына стало тесно, но они держались.
До ЗАГСа так и не дошли. То здоровье подводило, то деньги кончались. Но Сёма клялся: «Хочу, чтоб у тебя всё было по-людски. И платье с кружевами, и лимузин, как в кино». Копил на праздник, а не на жалкую роспись.
Тут-то бабка — Аграфена Терентьевна — и взъерепенилась. Для неё закон был ясен: нет штампа — гуляй, Ваня. Хоть Семён и кормил семью, она звала его «летуном». Мол, настоящий мужик бы уже всё устроил. А бумага, по её мнению, — всему голова.
Когда Сёму сократили, бабка начала травить. То «дармоед», то «сопляк», то «не мужик, а мокрая тряпка». Он сбегал с утра до ночи — хоть грузчиком, хоть дворником. Работа — ад, зарплата — три копейки, но ищет лучше.
Мать Алевтины — тихая, в дела не встревает, но и та шепчет: «Графенка совсем оборзела». Лезет, командует, язвит. А молодым и без того нелегко.
Подруга Алёны давно зовёт к себе. Но у Семёна зарплата — кот наплакал, а за съём надо отдавать половину. Коммуналку бы ещё вытянули, но на что жить?
«Терпим, — шепчет Аля. — Думали, рассосётся. А потом… Он вернулся под утро, весь в перегаре. Бабка как завопит: «Мой дом — мои правила! Ещё ногу переступит — ментам позвоню!»
Теперь Сёма ночует у друга. Звонит каждый день, скучает по сыну. Клянётся, что скоро всё наладит. Но слова — ветер. Пока — ни кола ни двора.
А Алевтина — меж двух огней: муж или крыша над головой. Бабка стоит насмерть. Её дом — её законы.
Но разве штамп в паспорте — мерило жизни? Разве ради принципов стоит ломать семью?
Аля не знает ответа. Выбора нет. Надежда — только на Семёна. Но у него — одни обещания.
И вот она ночами смотрит на пустой угол, где раньше лежали его рабочие ботинки, и думает: «А вдруг бабка права? Может, он и правда не мой?»
А может, просто старая карга так боялась быть неправой, что разнесла чужое счастье в щепу…