**Встреча с судьбой**
Деревня Зимняя, затерянная среди вековых елей под Вологдой, встретила нас студёным утром. Завтра предстояло знакомство с будущей свекровью, и я, Татьяна, не находила себе места. Замужние подруги, желая успокоить, только добавили тревоги:
— Держи хвост пистолетом, ты не из простых!
— Не давай свекрови сесть себе на шею, сразу покажи, кто здесь хозяйка!
— Хороших свекровей не бывает, запомни это раз и навсегда!
— Это ты им честь делаешь, а не они тебе!
Ночь прошла в беспокойстве, к утру я выглядела, будто выжатый лимон. Мы с Дмитрием, моим женихом, встретились на вокзале. Два часа в электричке пролетели медленно, будто вечность. Выйдя на станции, мы зашагали через маленький городок, а затем углубились в заснеженный лес. Морозный воздух пах смолой и праздником, снег хрустел под ногами, а ели, словно старушки, перешёптывались над головой. Я уже начала коченеть, но вдалеке показались крыши Зимней.
У калитки нас ждала невысокая старушка в потёртой телогрейке и выцветшем платке. Если бы она не окликнула, я бы и не заметила.
— Танечка, родная, я Агафья Степановна, мать Димечки. Ну, познакомимся! — Она сняла залатанную варежку и крепко сжала мои пальцы. Её взгляд, пронзительный и цепкий, словно просвечивал до самых костей. По узкой тропинке, утопая в сугробах, мы вошли в старую избу, сложенную из потемневших брёвен. Внутри пахло теплом и хлебом, печь гудела, разогретая добела.
Будто попала в прошлое. В сотне километров от Вологды — и ни водопрóвода, ни нормального туалета, только дыра в снегу. Телевизор? Даже не в каждой избе. Полумрак разгоняла лишь тусклая лампочка, свисавшая с потолка.
— Мам, давай свет добавим, — предложил Дмитрий.
Агафья Степановна нахмурилась:
— Не князья, чтобы при свете сидеть. Или ты, Танька, боишься ложку мимо рта пронести? — Но, взглянув на моё лицо, смягчилась. — Ладно, сынок, зажгу, закрутилась я.
Она повернула лампочку, и жёлтый свет разлился по столу.
— Голодные, поди? Щи сварены, милости просим! — засуетилась она, разливая горячий бульон.
Мы ели, переглядываясь, а она приговаривала ласковые слова, но её взгляд, как нож, резал мне душу. Я чувствовала себя под микроскопом. Когда наши глаза встречались, она тут же начинала хлопотать: то хлеба нарежет, то в печь дров подбросит.
— Чайку поставлю, — защебетала она. — Не простой, с малиной. Да варенье смородиновое, от хвори избавит, душу согреет. Угощайтесь, гости дорогие!
Мне казалось, будто я в сказке времён Ивана Грозного. Вот-вот выйдет режиссёр и скажет: «Камера, стоп!» Тепло, сытная еда и сладкий чай разнежили меня. Хотелось рухнуть на подушку и забыться, но Агафья Степановна распорядилась иначе.
— Ребятки, сбегайте в магазин, купите теста килограмма два. Пирогов напечём, вечером родня соберётся: сёстры Димы, Наталья с Ольгой, да Матрёна из Вологды с женихом. А я картошечку пожарю, капустку потушу.
Пока мы одевались, она выкатила из-под кровати огромный кочан и, шинкуя его, приговаривала:
— Шёл кочан на стрижку, вернулся в кочерыжку.
По деревне шли, и все здоровались с Дмитрием, мужики шапки снимали, бабки из окон косились. Магазин был в соседнем посёлке, дорога вела через лес. Снег искрился под солнцем, но к вечеру свет померк — зимний день короток. Вернувшись, Агафья Степановна объявила:
— Стряпай, Танечка. Я в огород, снег утопчу, чтоб мыши я́блони не объели. Диму возьму, пусть поработает.
Я осталась один на один с горой теста. Знала бы, что стряпать придётся, не взяла бы столько! «Глаза боятся, руки делают, — подзадоривала свекровь. — Начало трудное, зато конец сладкий». Пирожки выходили кто в лес, кто по дровам: один пухлый, другой плоский, один с начинкой по самые уши, другой пустой. Намучилась я, пока лепила. Позже Дмитрий признался: мать проверяла, гожусь ли я в жёны её сыну.
Гостей набилось — яблоку негде упасть. Все русоволосые, глаза светлые, улыбаются, а я прячусь за Дмитрия, стесняюсь. Стол вынесли в центр, меня усадили на кровать с ребятишками. Кровать скрипит, колени в подбородок упираются, дети скачут — голова кругом. Дмитрий принёс ящик, накрыл покрывалом — сижу, будто царица, на всеобщем обозрении. Капусту и лук не ем, но тут ела за троих — за ушами трещало!
Стемнело. У Агафьи Степановны узкая лежанка у печки, остальные в зале. «Тесно, да не обидно», — приговаривала она. Мне, как гостье, досталась кровать. Из резного комода, сделанного покойным отцом Дмитрия, вытащили накрахмаленное бельё. Ложиться страшно — будто в музей ляжешь. Свекровь стелет и бормочет:
— Ходи, изба, ходи, печь, а хозяйке негде прилечь!
Родня улеглась на полу, на кусВсю ночь снились пирожки, свекровь и тот самый мохнатый котёнок, который теперь мурлыкал у моих ног.