Звёзды над нами: память о бабушках
У меня, как и у всех, было две бабушки. Они различались, как день и ночь, но любили меня одинаково сильно. Одну звали Анна Фёдоровна — мамина мать, а другую — Антонина Фёдоровна, папина.
Анна Фёдоровна жила в центре тихого городка, в просторной квартире, заставленной книгами и старинной мебелью. Отец называл её «городской барыней» — с лёгкой холодностью в глазах и манерами. Она первой вошла в мою жизнь. Антонина же, напротив, была деревенскою, простой. Мама подсмеивалась: «Безграмотная, что с неё взять?» Но отец поправлял: «Как безграмотная? Семилетку закончила!» Она перебралась к нам, когда я пошёл в шестой класс.
В семь лет Анна Фёдоровна тяжело заболела. Мама бросила работу, переехала к ней, чтобы ухаживать. Мы с отцом остались в нашей тесной квартирке, купленной на сбережения деда-академика. Сначала было весело: отец курил прямо на кухне, а я допоздна смотрел мультики. Но скоро нам стало скучно. Отец устал готовить, я — жевать одни сосиски. В конце концов, мы перебрались к бабушке. Думали — ненадолго, но остались насовсем: на одну зарплату не проживёшь, и нашу квартиру сдали.
Пока бабушка болела, я ходил на цыпочках. Её дом казался таинственным — тёмные кладовки, высокие шкафы, тяжёлые шторы, за которыми я прятался, играя часами. Но иногда перебарщивал.
— Уберите этого бесенка! — орала бабушка. — Почему никто его не воспитывает?
— Вот и воспитывайте, — огрызался отец.
— И буду! — грозилась она, но тут же гладила меня по голове.
И воспитывала. Когда я пошёл в первый класс, она решила учить меня музыке, уверяя, что у меня идеальный слух.
— Хоть беситься по дому перестанет, — ворчала она.
Я бездумно долбил гаммы на пианино, отсчитывая секунды до конца урока. Отец же направил мою энергию в другое русло — отвёл в секцию самбо.
— Ребёнка калечите! — возмущалась бабушка. — У него дар, а вы…
— А вы спросили, хочет ли он ваш этот дар? — парировал отец.
Я не хотел ни музыки, ни самбо. Вообще не понимал, чего хочу.
Когда бабушка поправилась, мама вышла на работу, а я остался на попечении бабушки. Так я и окончил первый класс. Лето стало предметом жарких споров: родители решали, куда меня деть, чтобы дать бабушке передышку. В итоге меня отправили в деревню к Антонине Фёдоровне.
Я боялся. Мама пугала её «семилеткой», Анна Фёдоровна — «деревенской дикостью», жирными щами, рекой, где я утону, грибами, которыми отравлюсь, и лесом, где меня загрызёт волк. Но деревня оказалась чудом. Бескрайние поля, пруды, тёмный лес на горизонте. Куры, гуси, коровы — всё, что я видел только в книжках. Местные пацаны, по просьбе бабушки, взяли меня «в стаю». Носки, аккуратно уложенные мамой, так и пролежали в чемодане — все бегали босиком, не боясь ни грязи, ни коровьих лепёшек.
Антонина Фёдоровна была полной противоположностью Анне. Тихая, с доброй улыбкой, она смотрела на меня так, что у меня в груди теплело. Невысокая, круглолицая, с морщинками и ямочками на щеках, она пахла свежим хлебом и топлёным молоком. «Голубчик мой, худенький какой», — приговаривала она, обнимая меня. Еда была простой, но вкусной: парное молоко на рассвете, яичница со шкварками, драники со сметаной, пирожки из печи. Я пил молоко, которое в городе терпеть не мог, и засыпал счастливым.
Дни в деревне были свободой. Я бегал с пацанами на речку, собирал ягоды, парился в бане, где мужики хлестали меня веником. По вечерам мы с бабушкой сидели на крыльце, отмахиваясь от комаров. Она пела старинные песни, рассказывала сказки и вспоминала войну. Самое страшное — она потеряла четверых детей от голода и болезней. Я прижимался к ней, шептал, что люблю её и никогда не оставлю.
Лето пролетело, как один миг. При расставании бабушка плакала, просила прощения. Я клялся вернуться, но на следующее лето меня отправили в пионерский лагерь. Она писала письма — корявые, с ошибками, полные заботы: «Не похудел ли?» Я пытался отвечать, но слова не шли. Я злился на родителей, на Анну Фёдоровну, представляя, как Антонина сидит одна на крыльце, напевая: «Во поле берёза стояла…»
И вдруг новость: Антонина Фёдоровна едет к нам! Колхоз развалился, дом её пришёл в негодность. Я орал от радости: «Теперь у меня две бабушки!» Все волновались, мама вздыхала: «Как будем жить?» А отец шёпотом говорил: «Зато поедим нормально».
Антонина приехала грустная, виноватая, снова просила прощения.
— Хватит нюни распускать! — подбодрила Анна. — Проживём, сколько отмерено.
— Простите, сватья, что в тягость вам, старуха, — всхлипывала Антонина.
— Какая тягость? Места хватит всем, — успокаивала Анна.
Антонину поселили в моей комнате. Я радовался, но делал вид, что не особо, чтобы не задеть Анну. Удивительно, но бабушки подружились. Анна, хоть и была «колючей», как говорил отец, старалась быть мягче. Они пили чай, размачивая в нём карамельки, спорили, но без злобы. Когда Антонина пекла пирожки, Анна ворчала, что это вредно, но тайком таскала их к себе. Все знали, но делали вид, что не замечают.
Анна подшучивала над Антониной: «Фёдоровна, отстриги свои космы, не в деревне живёшь!»
— Где это видано, чтобы старухи волосы стригли? — огрызалась та, заплетая тонкую косу.
Иногда они выпивали по стопке.
— Сватья, по двадцать грамм? — предлагала Анна.
— Наливай, — соглашалась Антонина.
После рюмки они хохотали, рассказывая стариковские анекдоты. Один я запомнил навсегда:
— Как тебя зовут? Забыла.
— А тебе с— Так и живи безымянной, — отвечала другая, и они смеялись до слёз.