«Ты кого в дом привёл, сынок…»
Екатерина Петровна с утра не знала покоя. Салаты нарезала, голубцы лепила, курицу в духовке румянила. Сегодня должен был прийти сын Дмитрий — впервые с невестою.
Всё вымыто, скатерть белоснежная, пирог на столе остывал. Екатерина то и дело к зеркалу подходила, волосы поправляла. Хотелось, чтоб понравилась девушке, чтоб всё как у людей.
Щёлкнул замок. «Пришли!» — сердце ёкнуло. Уже шагнула в коридор, как услышала шёпот:
— Дима, ну серьёзно? Это твоя хата? Музей старины, — фыркнула Лидия.
— Тише, Лида… Мама услышит.
— А пусть услышит! Может, догадается, что весь этот хлам — на свалку пора! — и пнула старый комод.
— Как вы смеете?! — Екатерина вскипела, лицо как мел. — Здесь не трамвай, чтоб ногами швыряться.
Тишина повисла тяжёлая.
За столом Лидия брезгливо ковыряла вилкой, морщилась: «Совок», «ретро», «отстой». Явно давала понять — жить здесь не намерены, пока не сломают всё «под евроремонт».
Екатерине дурно стало. Вышла на балкон, прижала кулак к груди. Тридцать лет одна тянула — и работу, и дом, и сына. Муж сбежал, когда Диме и года не было. А теперь кто-то чужой её жизнь перечёркивает.
Когда Лида заявила, что беременна, Екатерина стиснула зубы. Чуяла — добра не будет. Но ради внука, ради сына… Предложила: «Живите здесь. Комнату свою сделаете».
— Одной комнаты мало! — огрызнулась Лида. — Продадим эту развалюху, купим две новостройки.
— Не позволю! — голос сорвался. — Это не стены — это память!
Назавтра Дмитрий принёс бумаги. Просил выделить долю. Екатерина подписала, не глядя.
— Продавай. Только помни: с этим домом ты не бетон теряешь — часть души.
Через неделю Екатерины не стало. Тихо, ночью. Дима нашёл её фото у рояля. На том, где она его, малыша, на руках качает.
Стоял в пустой комнате, где эхо шагов гуляло.
А мебель… Лида уже сбыла.
Три года спустя Дмитрий жил в новенькой однушке. Один. Лида с ребёнком — отдельно. В углу — отреставрированный дедовский стол. Рядом — мамина фотография. И каждый вечер он шёпотом просил прощения…