«Кого это ты в дом привёл, сынок…»
Антонина Петровна с утра хлопотала на кухне. Наготовила салатов оливье и селёдки под шубой, нафаршировала капустные рулетики, запекла курочку до золотистой корочки. Сегодня ждали гостей — её сын Дмитрий впервые вёл в дом свою избранницу.
Всё в избе сверкало: полы натёрты до блеска, скатерть белоснежная, пирог с вишней остывал на подоконнике. Антонина то и дело поправляла платок, подходила к зеркалу — так хотелось, чтобы невестка её одобрила.
Щёлкнул замок. «Пришли!» — сердце ёкнуло, но едва она собралась выйти в сени, как услышала шёпот.
— Дима, ты что, серьёзно? Тут как в бабушкиной деревне! — фыркнула Лариса.
— Тише, Лора… Мать услышит. Не надо так…
— А пусть! Может, дойдёт, что этот хлам уже сто лет пора выкинуть! — с размаху толкнула ногой старую этажерку.
— Это уж слишком! — Антонина вышла, бледная, глаза горели. — В чужой дом пришли — ведите себя подобающе.
Тишина повисла, как перед грозой.
Лариса даже бровью не повела. За столом ковыряла вилкой, брезгливо морщилась, всё твердила, что «эта обстановка — позавчерашний век», и сразу заявила: жить тут они не станут, пока всё не переделают.
У Антонины сердце сжалось. Молча вышла на крыльцо, прижала ладонь к груди. Тридцать лет одна поднимала Димку — муж с войны не вернулся. Работала, не покладая рук, дом держала, сына растила…
А теперь этот дом оказался ненужным.
Когда Лариса объявила, что ждёт ребёнка, Антонина стиснула зубы. Чуяла — ничего доброго этот брак не принесёт. Слишком разное у них понимание жизни. Но ради внука, ради сына… Предложила: «Живите тут. Места хватит. Комнату свою обустроите».
— Одной комнатой не обойдёмся! — огрызнулась Лариса. — Продадим эту развалюху, купим две новостройки.
— Не позволю! — голос Антонины дрогнул. — Здесь жизнь моих родителей и моя.
Назавтра Дмитрий принёс бумаги. Просил выделить его долю. Антонина, не глядя, подписала.
— Продавай. Делай, как знаешь. Только помни: с этим домом ты теряешь не стены, а родных.
Через неделю Антонины не стало. Тихо, ночью, во сне. Дмитрий нашёл её старые снимки. На одном — она, молодая, держит его, малыша, возле бабушкиного комода.
Он стоял в пустых стенах, где теперь гуляло лишь эхо.
А мебель… Мебель Лариса уже сбыла с рук.
Прошло три года. Дмитрий жил в «своей» однушке. Один. Лариса с ребёнком — отдельно. Лишь старый резной шкаф, отреставрированный, стоял в углу. Рядом — портрет матери. И каждый вечер он мысленно шептал: «Прости меня, мама…»