Была такая история про Витьку да про всю их семью…
Как всегда, Виктор зашёл в дом, ключи на тумбу швырнул и прямиком на кухню направился. А там Глаша у плиты стояла, гречневую кашу помешивала — любимую у их ребятишек. Он даже «здравствуй» не сказал.
— Где у нас швабра? — через плечо бросил, голос холодный, колючий.
— Какая швабра? — Глаша обернулась, глаза круглые.
— Обыкновенная. Чтоб полы вымыть. А то смотреть противно, как ты тут всё запустила! — процедил он и, не дождавшись ответа, вышел.
Глаша замерла. В голове не укладывалось: что это было? Куда делся её Витя, который раньше «Глашенькой» ласково звал и после ужина сам посуду мыл?
А ведь совсем недавно иначе было. Витя с работы приходил, куртку на вешалку — и сразу за веник. Не делил дела на «бабьи» да «мужицкие» — просто делал. С душой. Вечером обнимал, уговаривал отдохнуть, а сам кастрюли драил.
Жили весело. Гости, кино, посиделки с друзьями. Потом дочь родилась — Настенька. Витя светился. Через два года сын — Митяй. Все ахали: семья — загляденье, дети — золото, любовь — на зависть.
«Глаша, да тебе с таким мужем повезло! — подруги причитали. — Нынче таких не сыщешь!»
Она верила, что их любовь — навек.
Но незаметно всё иначе стало. Витя стал приходить злой. Силы кончились, нежность ушла.
«Почему тут всё вверх дном? — ворчал. — Я на работе вкалываю, а ты ужин приготовить не можешь? Чем вообще занималась?»
Глаша пыталась объяснить: как Митяй кашу на себя вывернул, как Настя за ним гонялась, как обои испачкали. Как стирала, убирала, уговаривала. Но Витя не слушал. Злился. Устал. Стал будто чужой.
Как-то лук резала — и не поймёт: то ли от лука слёзы, то ли от обиды?
«Мать же говорила… — шептала. — Не балуй мужа. Любовь любовью, но себя-то терять нельзя. Сядет на шею — и спасибо не жди.»
А ведь она была уверена: они с Витей — две половинки. Чувствовала его. Понимала без слов. Теперь же… будто всё наваждением было.
А Витя, видно, решил: раз Глаша молчит — значит, виновата. Молчание для него стало доказательством. Он в доме судьёй стал. А она чувствовала — мир рушится.
Но, видно, ангел-хранитель их семьи вмешался.
Позвонили с завода. Место освободилось — то самое, куда Глашу давно звали. Зарплата выше, график легче. Коллега на пенсию ушла. Если согласится — её должность.
Мать обещала с ребятишками посидеть, пока в сад не пойдут. Глаша повеселела: в парикмахерскую сходила, платье новое купила. Решила — пора за себя взяться.
А Витя тем временем… работу потерял. Контора лопнула. Растерялся, но виду не подавал:
«С детьми справлюсь, не беспокойся. Резюме рассылаю, вакансии смотрю. Если что — твою мать подключим.»
Глаша не спорила. Поддержала. Впервые за долгое время — твёрдо и спокойно.
Две недели вникала в работу. Дома вроде бы всё шло своим чередом. Но через месяц заметила: полы грязные, бельё не убрано, дети капризничают. А Витя всё злее стал. Она тихо сказала:
«Ты, гляжу, совсем распустился. Я деньги в дом ношу, а тут — хоть шаром покати.»
Голос был тихий, но точный. Не злой — просто констатация. И Витя сник. Понял.
«Глаша… Я был дураком, — признался вечером. — Только сейчас дошло, как тебе тяжело было… Утром Настя с Митькой из-за игрушки подрались. Пока разнимал — каша убежала. Омлет делать пришлось — Митька отказывается. Плиту чистил — Настя молоко пролила. А тут звонок: собеседование по видео. В ужасе, в фартуке, выскочил. Но… взяли! Через неделю выхожу. Твоя мать пока посидит?»
Глаша кивнула. В глазах — тишина. Та, что бывает, когда всё наконец встаёт на свои места.
Теперь она знала: он понял. Прочувствовал на своей шкуре. Больше не будет упрёков про швабру. Будет ценить. Не из-под палки — а по-настоящему.
Вечером сидели, чай пили. Настя рисовала, Митька кубики складывал.
Глаша на мужа взглянула — и впервые за долгое время улыбнулась.
Он поймал её взгляд:
«Прости, что ослеп был, — тихо сказал. — Можно завтра я ужин приготовлю?»
«Можно, — усмехнулась Глаша. — Только швабру не трогай. Теперь это мой символ власти.»
Оба рассмеялись. И впервые за долгое время — вместе.