Старый мужчина с трудом опустился на холодную скамейку в парке возле заброшенного Дома культуры. Сморщенные перчатки дрожали в его руках, а взгляд метался по лицам прохожих, будто выискивал кого-то знакомого. Мимо прошла невысокая пожилая женщина с аккуратно собранными в пучок седыми волосами и сумкой через плечо. Увидев её, старик вскинулся и тихо позвал:
— Алевтина… Алевтина Борисовна… Подожди.
Женщина замерла, прищурилась и, разглядев в морщинистом лице когда-то крепкого, уверенного в себе мужчины знакомые черты, стиснула губы:
— Ну и ну. Как здесь оказался, Волков?
— Я… хотел поговорить. Попросить прощения. Объяснить.
— Объяснить? — голос Алевтины дрогнул. — Через сорок лет? Думаешь, память у меня дырявая? Что я забыла?
— Просто хочу, чтобы ты… чтобы она… услышала. Даже если не простит. Я всё понимаю. Просто… перед смертью хочется хоть раз увидеть свою дочь. Чтобы знала, что у неё был отец. Что я есть.
Алевтина Борисовна замолчала. Потом, сжав кулаки, прошептала:
— Я ей ни разу не сказала, кто её отец. Для неё ты — пустое место. Но знай: реакция может быть любой.
— Я буду здесь завтра. Если решит прийти… я дождусь.
Когда-то Пётр Волков был первым парнем на деревенской улице под Рязанью. Высокий, с задорными глазищами и лукавой усмешкой, он ухаживал за юной Алевтиной красиво: встречал после смены на заводе, дарил полевые цветы, заставлял ревновать байками о «девчатах с конвейера», которые так и норовили за ним побегать. Она держалась долго, но сдалась — и полюбила.
Но всему пришёл конец внезапно. Пётр пропал. А через несколько месяцев Алевтина узнала — женился. На дочери местного завмага. Богатая, с квартирой от родителей, с крепким тылом. Удобно. А она осталась одна. И вскоре поняла, что носит под сердцем дитя.
Она никому не сказала. Родила дочь — Людмилу — и жила дальше. Отец Люды не объявлялся. Не интересовался. А она с гордостью несла своё материнство, не жалуясь, не унижаясь, просто стараясь быть крепкой.
У Петра жизнь не заладилась. Жена оказалась бесплодной. Болела. В доме стояла гробовая тишина. Он бродил по улицам, ловил взглядом детей, высматривая знакомые черты. Кто-то из старых знакомых проболтался, и Пётр понял: Люда — его.
Но годы шли. Людмила выросла, вышла замуж, родила сына. Отца на свадьбу не позвали. Он злился, искал виноватых, но в конце всегда оставался один — сам себе и судья, и палач.
На следующий день Алевтина Борисовна пришла. Не одна. Рядом шла женщина лет тридцати, стройная, с гордо поднятой головой. Это была Люда.
Пётр вскочил, будто помолодел на десяток лет. Глаза блестели. Он робко приблизился:
— Люда… Я… твой отец. Виноват. Не достоин даже рядом стоять, но… спасибо, что пришла.
Люда молчала. Вглядывалась. В её глазах не было ненависти. Лишь усталость и настороженность. Они пошли к ней домой.
Квартира светлая, уютная. На стенах — семейные фото, в воздухе — запах свежей шарлотки. Пётр сидел на краешке стула, пил чай и болтал глупости, лишь бы скрыть неловкость. А Люда смотрела на него, как на призрак из прошлого, о котором знала лишь по намёкам.
— Если вам что-то нужно… деньги, лекарства, — неожиданно сказала она, — скажите.
— Нет… спасибо, — он опустил глаза. — Я ведь за всю жизнь… ни копейки не дал.
Вошел маленький мальчик — внук. Людмила представила:
— Это твой внук. Дедушка Пётр.
Ребёнок пробормотал что-то и убежал к бабушке, и они вышли во двор. Остались вдвоём.
— Я… хочу оставить тебе дом. В деревне. Небольшой, но крепкий.
— Спасибо, но нам не надо, — спокойно ответила Люда. — Не обижайся, но он нам не нужен.
Пётр понял. Встал, поблагодарил за чай, попросил фото внука. И ушёл. Муж Люды предложил подвести его до села. Всю дорогу Пётр молчал, сжимая в руках фотографию. И плакал.
Когда он вернулся в свою избушку под Касимовом, разжал ладонь и увидел на обороте снимка надпись:
«Папе. От Люды».
И только тогда до него дошло, что, возможно, прощение уже началось. Но времени, чтобы это почувствовать, у него осталось совсем немного…