— Мам, ну зачем ты так? У нас теперь просторно, уютно, а ты в этой глуши, в развалюхе? — голос Кати дрожал, будто вот-вот сорвётся в плач.
— Не гони, доча. Я тут как рыба в воде. Душа моя давно по тишине тосковала, — спокойно ответила Галина Степановна, запихивая в сумку последнюю кофту.
Решение далось ей легко, без раздумий. Их двушка в Москве, где они впятером ютились — она, Катя, зять Сергей и двое внуков — стала похожа на муравейник. Вечные перепалки, хлопанье дверьми, раздражённые взгляды — всё это душило сильнее, чем теснота. А Матвейка уже в школу пошёл, и Галина поняла: бабушкины услуги больше не нужны. Её опека стала обузой.
Домик в деревне под Рязанью, доставшийся от прабабки, сначала казался насмешкой. Но когда она разглядела старые фото — заросший малинник, покосившуюся беседку, чердак с её детскими куклами — сердце ёкнуло: вот оно, её место. Там покой, память, тишина… и, может, что-то новое. Внутри что-то щёлкнуло — пора.
Переезд организовала за день. Дочь умоляла остаться, ревела в трубку, но Галина только гладила телефон, будто по голове, и улыбалась. Не сердилась. Знала: у молодых своя дорога. У неё — своя.
Дом встретил её крапивой по пояс и кривыми воротами. Полы скрипели, печь дымила, а в воздухе витал дух запустения. Но вместо тоски Галина ощутила кураж. Скинула куртку, закатала рукава и взялась за швабру. К закату в окнах уже светились лампы, пахло свежестью и мятным чаем, а у печки аккуратно стояли привезённые из города книги и плед с оленями.
Наутро отправилась в сельпо — за краской, ведром, всякой мелочью. По дороге заметила, как через дорогу мужик копошится в огороде. Крепкий, седой, но с добрыми глазами.
— Здравствуйте, — кивнула Галина первой.
— Здрасьте. К кому пожаловали? Или новенькая? — он вытер ладони о засаленную футболку.
— Насовсем. Я Галина. Из Питера. Дом прабабкин.
— Николай Васильевич. Напротив живу. Если что — стучите. У нас народ тут свойский, не бросим.
— Спасибо. А может, прямо сейчас на чай? Новоселье справим. И разговоримся.
Так и закрутилось. Сидели на крылечке до темноты, пили чай с малиновым вареньем и вспоминали былое. Оказалось, Николай — вдовец. Сын в Питере осел, звонит раз в месяц, в гости не ездит. А он, как и Галина, давно забыл, что значит быть нужным.
С той поры он стал своим. Притащил доски, поправил забор, крышу починил. Сена для печки принёс. А по вечерам они сидели под керосиновой лампой, трепались о жизни, читали друг другу Есенина.
Жизнь Галины постепенно наладилась. Разбила палисадник, посадила сирень, начала печь блины, на которые сбегалась вся улица. Катя звонила часто, уговаривала вернуться, скулила в трубку. А Галина лишь смеялась: «Родная, я тут не одна. Я дома. И впервые за сто лет дышу полной грудью».
Вот так и сошлись два одиночества. Среди покосившихся заборов, среди травы по плечи, среди тишины, которую нарушал только крик петухов. Сошлись, чтобы понять: жизнь в шестьдесят — не конец. А старые стены — самое подходящее место для нового начала.