Дневник. 12 июня.
Всю жизнь я отдавал одну-единственную дочь — Ольгу. После того как Лидия, моя жена, ушла из-за болезни, я остался с малышкой на руках. Мне тогда едва за тридцать, а жизнь уже поставила перед выбором: сдаться или бороться. Я выбрал второе.
Жили мы в Твери, в старом родительском доме. Денег вечно не хватало — работал на заводе, разгружал вагоны, ночами сторожил склады. Но Оленька никогда не знала, что такое нужда. Пусть в кредит, но к празднику у неё было новое платье, пусть через недоедание, но к первому сентября — туфельки. А её смех… Он окупал всё.
Помню, как она обожала Новый год. Я копил месяцами, чтобы купить ей костюм снегурочки. И когда она, сияющая, обнимала меня и шептала: «Пап, ты самый лучший», — я понимал: ради этого стоит жить.
Потом — институт в Питере. Сначала звонила часто, потом — реже. Новые друзья, рестораны, мужчины с машинами… Я всё ещё слал ей деньги, звонил, но Оля отвечала односложно. А потом… СМС: «Пап, не приезжай на свадьбу. Там будут люди… Ты не впишешься».
Перечитывал эту строчку, и сердце будто сжимали тисками. Я-то думал, растил человека, а вырос… кто? Девушка, которой стыдно за отца, который не умеет «держать себя» в свете, но умел держать её на руках, когда у неё горел лоб от температуры.
Всё равно поехал. Не для банкета, не для поздравлений — просто хотел взглянуть в глаза. Стоял в стороне, в потрёпанном пиджаке, с букетом ромашек, купленных у метро. Когда подошёл, поцеловал её в щёку, прошептал: «Будь счастлива, дочь», — и развернулся.
Она догнала у выхода. Всхлипывала, цеплялась за рукав: «Папа, прости… Я дура, я…» Не мог больше слушать. Просто обнял. Крепко, как в детстве. И в тот момент, наверное, мы оба поняли: ни деньги, ни статус не заменят этого. Не заменят того, кто любит тебя не за что-то. А просто потому, что ты есть.