«Невестка даже не скрывает, как презирает меня»: она позвонила и обвинила меня в том, что я ломаю её брак с Дмитрием
Я, Галина Ивановна, простая женщина за шестьдесят, мать единственного сына. Всю себя отдала ему, поднимала одна, когда муж ушёл, оставив нас с Димочкой, которому едва исполнилось два года. Работала санитаркой в больнице, ночи напролёт стояла на ногах, лишь бы у мальчика было всё — и новая форма в школу, и книжки с картинками, и горячий борщ на столе.
Сын вырос хорошим — отзывчивым, умным. Я им дышу. Но теперь мне кажется, что он променял всё это на женщину, которая не просто меня не уважает — она открыто плевать хотела на мои чувства. Его жена — Ярослава.
С первой же встречи она резанула меня… слишком. Слишком яркий макияж, слишком высокомерный тон, слишком резкие движения. Когда Дима впервые привёл её в гости, я сразу учуяла неладное — в её ледяном взгляде, в том, как она развалилась на диване, будто тут её владения. Глаза, как щелки, сверлили меня с вызовом, а губы кривились в усмешке. Но я решила: это просто нервы. Сын влюблён — надо попробовать принять.
Пошли в столовую «У Людмилы», чтобы познакомиться. Там всё и началось. Она орала на официантку, требовала вернуть деньги за котлеты — мол, пересолено. Бурчала сквозь зубы, будто все вокруг ей обязаны. А наряд… короткая юбка, как у танцовщицы, и блузка с таким вырезом, что грудь вот-вот вывалится. И это — на встречу со свекровью! Еле сдержалась, чтобы не увести Димку в сторонку.
Списала на стресс, на молодость. Ан нет. После свадьбы стало только хуже. Дима перестал звонить. Я терпела, не лезла, но тосковала. Через месяц не выдержала — набрала сама. В трубке — лёд. В другой раз, когда он сам позвонил, Ярослава на фоне рявкнула: «Хватит трепаться, положи трубку!». Даже не пыталась понизить голос.
Не хотела скандалить, но однажды спросила у сына — в чём дело? Он вздохнул и выложил: у Ярославы тяжёлое прошлое. В юности — роман, беременность, парень сбежал… Ребёнка потеряла. Ходила к бабкам, пила таблетки. Он уверяет, что теперь всё в порядке, просто она «чувствительная». А я вижу — это не чувствительность. Это злоба. Голая, яростная.
Через неделю Ярослава сама набрала мой номер. Орала. Кричала, что я втихомолку настраиваю против неё Димку, что лезу в их семью, что мне место в психушке. Я онемела. Я?! Та, что тридцать лет пахала ради сына, теперь — сумасшедшая старуха?
Дмитрий, как всегда, промолчал. Только повторил заезженное: «Мама, у меня своя жизнь». А я кто? Пустое место? Та, что носила под сердцем, пеленала, выводила в люди — теперь не имеет права даже на пять минут разговора?
Живут в её квартире. Трёшка в новостройке, евроремонт. Ярослава хвасталась, что сама всё купила, без помощи. Понимаю, конечно, жилплощадь — дело серьёзное. Но разве из-за стен надо отрывать сына от матери?
Я ничего не требую. Не прошу денег, не лезу без спроса. Хочу лишь остаться в его жизни. Услышать, как дела, зайти на пирожки, обнять перед сном. Разве это грех?
Иногда думаю — Ярослава просто бесится от ревности. Не к Диме, нет. К моему месту в его сердце. Хотя какое там место — от былой близости остались осколки. С ней он смеётся, шутит, а со мной — будто с начальницей. Я — чужая.
Но я всё ещё верю. Верю, что он очнётся, поймёт — нельзя вычёркивать мать только потому, что так велит жена. Верю, что их брак будет крепким, что они осознают: любовь к матери — не измена супруге.
Я сделала своё дело. Родила, вырастила, выпустила в мир. Теперь — отпускаю. Но всё равно жду. Что вспомнит. Позвонит. Прижмёт к груди. Не из долга. А потому что любит.