Я знаю, каково это — остаться ни с чем и все равно идти вперёд. Знаю, как прятать боль за привычной улыбкой, встречая новый день. И знаю вкус предательства от тех, ради кого отдавала последнее. Меня зовут Людмила. Год назад, если бы кто-то сказал, что родная дочь выставит меня на улицу, я бы назвала его лжецом. Но жизнь бьёт по самому больному.
Мы с мужем прожили двадцать лет в согласии. Он работал на мельнице, честно, без лишних слов, кормил семью. Погиб нелепо — зацепился рукавом за ремень механизма. Тело не узнать. Первая рана в сердце. Осталась я с двумя детьми: сыном и дочкой. Сын ушёл в армию — вернулся в цинке. Кто-то «пошутил» с оружием. Нажал на спуск. Моего мальчика не стало.
Я задыхалась от горя, но была Варя — младшая, моя отрада. Она оканчивала школу, умница, красавица, вся в мечтах. Когда у неё появился состоятельный кавалер, я обрадовалась: авось хоть ей повезёт.
Сыграли свадьбу быстро. Варя хотела всё «как у людей» — ресторан, платье с кринолином, автомобиль с шофёром. Я выбилась из сил: взяла ссуду, продала бабкины серьги, спустила всю накопленную копейку. Ради неё. Родители жениха — чопорные, холодные. Мне они сразу не понравились. Смотрели свысока, говорили сквозь зубы. Но я стиснула губы — не портить же праздник.
После свадьбы пришли ко мне: «Мать, ты сама знаешь, как сложно с жильём. Продай свою хату, купим нам квартиру». Я сперва не поверила. Но Варя упрашивала. Рыдала, клялась, что будет в ногах валяться. Уговорила. Купили трёшку в центре, а я уехала в глушь — в ветхий домик моей покойной бабки, где крыша течёт, а стены кривые.
Жила там в полном одиночестве. Однажды решила навестить могилы мужа и сына. Позвонила Варе — трубку не взяла. Поехала без предупреждения. Постучала — открыл зять. Без радости. Впустил сквозь зубы. Варя всплеснула руками, но муж тут же её осадил. Посадила меня на кухне, налила чаю, а потом: «Мам, извини, но ночевать тебе тут нельзя. Вызову такси до станции». Я смотрела на неё и не узнавала — это ли моя девочка, ради которой я в нищету скатилась?
От такси отказалась. На улице мороз, автобусы не ходят. Переночевала на лавке у подъезда. Не жалко — хоть на кладбище побывала, с родными поговорила.
Вернулась домой и дала себе слово: больше не приеду. Пусть сама вспомнит, когда захочет.
Прошёл год. Скрипнула калитка. На пороге — Варя. Беременная, с потрёпанной сумкой и пустым взглядом. Рыдает. Зять выгнал. Ту самую, ради которой я без крыши над головой осталась. Спросила: «А квартира?» — «На него записана. Мать его бумаги подписала, будто ремонт ихними деньгами сделан. Мам, у меня ничего нет…»
Пошла к сватам. А те мне документами тычут: мол, жильё пополам, а про мои деньги — тишина. Просила хоть часть вернуть — засмеяли. Говорят, ремонт дороже моего вклада.
Подала в суд. Да только закон не на стороне матерей, верящих на слово. Отказали. Всё чисто по бумагам — да не по правде.
Варя осталась со мной. Стыдится, плачет, в ноги кланяется. А я гляжу на неё — и любовь старая шевельнулась. Обняла, по голове погладила: «Ты моя кровь. Я с тобой, пока дышу».
Может, у зятя совесть заговорила. После рождения внучки перевёл мне полмиллиона. Без объяснений. Деньги кстати — зима лютовала. Варя уговаривает купить комнату в городе. Говорю, подумаю. А сама в окно смотрю — туда, где два креста под снегом. Шепчу: «Простите, не уберегла нашу девочку. Но не брошу… пока жива».