Сердце сжималось от боли и бессилия, когда я говорил по телефону с матерью. Сидел на кухне, глядя в окно на засыпанный снегом двор, и стискивал зубы, чтобы не сорваться. «Мама, как ты могла? О чем ты думала, когда отписала половину дома тёте Галине? А теперь она ещё и к нам на этаж просится!» — вырвалось у меня. На том конце провода повисло молчание, а в груди клокотала злость. Раньше её доброта, которой она так кичилась, казалась мне благородной. Теперь же я видел, к чему это привело, и не мог смириться.
Всё началось давно, когда моя мать, Ольга Петровна, решила помочь младшей сестре, Галине. Тётя Галя тогда осталась ни с чем: брак развалился, работу потеряла, жить негде. Мать, всегда готовая подставить плечо, без раздумий пустила её в наш дом. Старый двухэтажный сруб, доставшийся от деда. Родители жили внизу, а верх пустовал. Казалось, это ненадолго — пока Галя не встанет на ноги. Но вместо того чтобы искать своё жильё, тётя обосновалась на годы. А потом мать совершила необъяснимое: оформила половину дома на сестру, заявив: «Она же родная кровь, как я её брошу?»
Я тогда был зелёным, только начинал жизнь, и в дела семейные не лез. Но помню, как отец, Дмитрий Николаевич, был против. Ворчал, что дом — это наследство, и делить его с посторонними, пусть и роднёй, — глупо. Мать, однако, настояла на своём, прикрываясь добродетелью. Отец смолчал, но обида в его глазах висела годами. А теперь я сам оказался в ловушке её «доброты».
Сейчас я живу в том же доме с женой, Натальей, и двумя детьми. После смерти отца мать перебралась в городскую квартиру, а сруб перешёл мне. Но вторая половина, записанная на тётю Галину, стала камнем на шее. Галя так и не нашла себе жильё. Живёт наверху, ноет о невзгодах, вечно клянчит то деньги, то помощь. Я терпел — всё-таки родня. Но недавно она перешла черту: заявила, что хочет перебраться к нам на этаж, потому что у неё «зимой дует». Когда я отказал, начала тыкать мне в лицо «благодарностью», мол, сколько для нашей семьи сделала. Какие, к чёрту, заслуги? Всё, что вижу, — её нежелание отвечать за себя.
Я позвонил матери, рассчитывая на поддержку, но услышал лишь вздохи и оправдания. «Сынок, Галя же не чужая, надо помогать», — промямлила она. Не сдержался: «Ты сама её разбаловала! Зачем отдала половину дома? Теперь ей и нашего мало!» Мать залепетала, что хотела как лучше, но я-то видел — она просто боится признать ошибку. Её «доброта» теперь висит на мне гирей.
Не знаю, что делать. С одной стороны, ругаться с тётей не хочу — всё-таки семья. С другой, устал от её претензий и ощущения, что мой дом мне не принадлежит. Наташа злится, и я её понимаю: я пашу, чтобы содержать семью, а тут ещё тётя с протянутой рукой. Обсуждали продажу дома, но как бросить землю, где вырос, где каждый уголок напоминает об отце и деде? Да и мать, знаю, взвоет, хоть сама здесь и не живёт.
Иногда думаю: если бы мать не отписала половину, может, тётя Галя нашла бы в себе силы наладить жизнь? Или я слишком жёсткий? Но потом она снова лезет к нам, и злость накрывает с головой. Не хочу, чтобы дети росли среди склок. Хочу, чтобы дом был крепостью, а не полем боя.
Вчера снова говорил с матерью, пытался до неё достучаться. Она пообещала поговорить с Галиной, но вряд ли что изменится. Раньше я восхищался её добротой, а теперь вижу, что она может разрушить всё. Люблю семью, но надо защитить свой очаг. Возможно, придётся поставить тёте жёсткие рамки, даже если это вызовет скандал. Или смириться. Но одно знаю точно: больше не позволю решать за меня.