Давным-давно, в тихом селе под Вологдой, где берёзы шепчутся с ветром, а старые избы помнят каждую семейную драму, жила вдова Ефросинья Петровна. По местному обычаю, мать должна была положить жизнь на алтарь детей, но Ефросинья осмелилась нарушить этот неписаный закон. Получив наследство от сестры, она взбунтовалась против судьбы, вызвав пересуды среди соседей, привыкших видеть в ней безропотную страдалицу.
Ефросинья вышла замуж в юности, полная веры в будущее. Родила двух дочек — Анфису и Глашу, но семейное счастье оказалось коротким. Муж, оказавшийся пустым человеком, сбежал через три года после рождения младшей, оставив её одну с малыми детьми. Поднять их в одиночку было каторгой. Она не доедала, работала до седьмого пота, лишь бы у дочерей было хоть что-то. Но своё жильё так и не смогла купить.
Ютились они в ветхой избе на отшибе села, с огородом, спасавшим от голода. Дочери выросли, вышли замуж и уехали в Нижний Новгород, снимая угол у чужих людей. Ефросинья осталась одна. Здоровье сдало, и она рано ушла на покой. В это время её старшая сестра, Аграфена, слегла. Не раздумывая, Ефросинья перебралась к ней в город, в светлую квартиру в самом центре. То, что она там увидела, потрясло её.
Аграфена, не обременённая семьёй, жила в своё удовольствие. Тратила рубли на заграничные поездки, оперу, шелковые платья, не думая о завтрашнем дне. Даже к сестре относилась с холодком: «Не станешь за мной ухаживать, Фрося — найду другую. Тогда и квартира достанется не тебе». Ефросинья была поражена такой бессердечностью, но, живя с Аграфеной, начала понемногу понимать её. Когда та умерла, оставив ей жильё, вдруг будто прозрела. Впервые подумала: а что, если пожить для себя?
Осталась в городской квартире, слушая гул трамваев и любуясь вечерними огнями. Впервые за много лет почувствовала, как в груди теплится жизнь. Стала ходить на концерты, бродить по бульварам, записалась даже в кружок рукоделия. Но её радость стала ножом в сердце для дочерей.
Анфиса и Глаша привыкли, что мать всегда думала лишь о них. Анфиса, взявшая с мужем кредит, ждала, что Ефросинья продаст квартиру и отдаст ей часть денег, чтобы закрыть долги. Глаша, беременная третьим, мечтала купить хоть комнату на эти же средства. Уже всё рассчитали, даже не спросив мать. Но та отказалась продавать жильё. Решила остаться в городе и жить так, как сама захотела.
— Устала я отдавать себя другим, — сказала она дочерям, когда те явились с претензиями. — Хочу хоть теперь пожить для себя.
Дочери взбесились. Назвали её себялюбивой, упрекали в чёрствости. «Всю жизнь ты жила для нас, а теперь кинула ради своих прихотей!» — кричала Анфиса. Глаша, утирая слёзы, добавила: «Как ты можешь думать о себе, когда у меня дети, а мы ютОна лишь молча смотрела в окно, где падал первый снег, и думала, что, возможно, когда-нибудь дочери поймут, что и у матери есть право на маленькое счастье.