В глухом селе под Архангельском, где метели воют меж покосившихся изб, Матрёна с мужем Федотом впустую ждали сына. Надежды таяли, как февральский снег, а на сердце ложилась тяжёлая обида.
— Видно, не приедет, — вздохнула Матрёна, глядя на Федота. — Уж и сердиться перестали.
— Опять сноха не пустила? — хмуро спросил Федот. — С ней у вас ладу не было.
— Бывало и так, — голос её дрогнул. — Но Мирон раньше хоть изредка навещал. Теперь же… У жены его всегда отговорки наготове. Видно, придём мужиков нанимать, крышу латать. И дня для нас сын выкроить не может.
Горечь прорывалась в её словах. Сорокалетний Мирон уехал из села двенадцать лет назад. Был мастером на все руки, а теперь в городе лишь работой управляет. Женился на Аграфене, квартиру купил.
— Сам стены красил, полы настилал, — вспоминала Матрёна. — А Аграфена только и делала, что указывала. Поженились поздно, ей уже за тридцать. До того замуж не шла — и понятно почему: нрав у неё — хоть святых выноси. С первого взгляда мы с ней не сошлись.
— Недаром одна оставалась, — буркнул Федот. — Помню, как ты к ней ластилась — хоть волком вой. Чем Мирона-то приворожила?
Аграфена родителей мужа чуралась. Раз в год лишь отпускала его на пару дней. В этот раз Мирон обещал в мае приехать — крышу починить, да вот беда: у Аграфены иные планы были.
— Ребёнка ждёт, — горько пояснила Матрёна. — Говорит, одна боится оставаться. Да вродь баба взрослая, фельдшер в больнице — чего с ней станется? А билеты уже куплены были…
— Да что ей надо-то? — Федот и сам знал ответ, да спросил для очистки совести.
— Сперва про страх говорила, а потом… — Матрёна замолчала, глаза наполнились слезами.
— Ну и что? На цепь его что ли посадила? Родители её живут рядом — им бы присмотреть! — вспылил Федот.
— Родители, говоришь… — Матрёна покачала головой. — Это они её накрутили. Был у них зять, что к родне ездил — а потом развод подал. Теперь дочь младшая с ними живёт. Вот и шепчут Аграфене, что и Мирон такой же.
— Всех под одну мерку! — Федот топнул ногой. — Мирон-то ни разу повода не дал! Да и ей бы самой приехать — чего бояться?
— Приехать? — горько усмехнулась Матрёна. — Да она нас как огня боится. Ты ж знаешь, какая злоба в ней сидит. Я пробовала мирно говорить — толку ноль.
Вспомнила, как Федот позвонил Аграфене — помирить их хотел. Да только хуже вышло.
— Ну и что сказала? — спросил он, хотя догадался.
— Что мы вечно им покоя не даём, мужа от семьи отрываем, — голос Матрёны задрожал. — Мол, надоело ей с нами бороться. Муж, дескать, о жене да ребёнке думать должен, а не по родителям скучать. Если уж отпуск взял — так с семьёй сиди. Да ещё добавила, что наш дом ей — как собачья конура!
— Ну и сноха! — Федот кулаки сжал. — А Мирон-то что?
— Тебе оправдывался… Ну да ладно, не его вина, — вздохнула Матрёна. — Решил, видно, не нервировать её. Боится за ребёнка, за неё…
Терпение Федота лопнуло. Набрал сыну, высказал всё, что накипело.
— Кончай! — кричал в трубку. — Больше не жди нас! Мужиков найму, а ты под юбкой у своей бабы сиди!
Матрёна молчала, но сердце рвалось на части. Мужа она понимала, но слова «жён — как собак, а родители одни» резали, как нож. Мирон был их гордостью, а теперь между ними — стена, которую Аграфена выстроила. Держала его на коротком поводке, а он, боясь скандалов, подчинялся.
Глядела Матрёна на старую крышу, сквозь которую лилось при каждом дожде, и чувствовала, как надежда утекает вместе с водой. Всю жизнь трудились, чтобы сыну помочь, а теперь чужих людей нанимать приходится. Обида давила, но страшнее было другое — сын уходил всё дальше. Аграфена ясно дала понять: её семья — это она да ребёнок, а родители мужа — лишние.
Не знала Матрёна, как вернуть сына. Мечтала, чтобы приехал, обнял, как в детстве, да вместе крышу латали, старые байки вспоминая. Но вместо этого — молчание да упрёки. Семья, что строилась годами, трещала по швам. И страшА по ночам Матрёне снилось, что Мирон стоит у калитки, но не может войти — руки Аграфены крепко держат его за плечи.