Меня зовут Татьяна Ивановна, мне шестьдесят девять. Два сына, три внука и две невестки — казалось бы, при таком количестве родни должна чувствовать себя, как сыр в масле. Но последние годы живу, будто забытый чемодан на вокзале. Одинокая в своей хрущёвке, с коленом, которое ноет на погоду, и телефоном, который молчит, как рыба об лёд.
После смерти мужа всё покатилось под горку. Пока он был жив, сыновья хотя бы изредка заглядывали — на Новый год, по нужде. А как схоронили — словно ветром сдуло. Пять лет. Целых пять лет не видела их, хоть живут в том же Екатеринбурге, всего час на троллейбусе.
Я не упрекала. Просто звонила. Просила помочь. Когда соседи сверху устроили маленький потоп на кухне, обзвонила обоих. Оба пообещали зайти в выходные. Не пришли. Пришлось звать мастера из ЖЭКа. Дело не в деньгах — обидно. Обидно, что родные дети не могут выкроить час для матери.
Потом сломалась холодильник. Я в технике — как баран в апельсинах, боялась, что в магазине меня обвесят. Опять к сыновьям — «мам, там же менеджеры, разберёшься». Пришлось звонить сестре — та прислала свою дочь, мою племянницу Лену с мужем. Они всё выбрали, договорились, даже скидку выбили.
Когда грянул карантин, сыновья вдруг вспомнили, что я ещё дышу. Правда, звонили раз в месяц, чтобы рассказать, как мне срочно нужно сидеть дома и заказывать еду через интернет. Только забыли одно — я в этих ваших «озонах» как индеец в метро. Зато Лена за пару вечеров научила, оформила первый заказ, скинула список аптек с доставкой и стала звонить чуть ли не каждый день.
Сначала мне было неловко. У Лены же свои родители, своя семья, работа. Но она оказалась единственной, кто заходил просто так. Приносила борщ, лекарства, помогала разгрести залежи на балконе. А однажды пришла просто так — чай пить и болтать. Её сынишка — мой внучатый племянник — зовёт меня бабушкой. Впервые за много лет я услышала это слово.
Тогда я решила: раз родные дети забыли дорогу ко мне, раз им интересно только то, что можно от меня урвать, а не дать — пусть двушка достанется тому, кто рядом не на словах. Пошла в МФЦ уточнить про завещание. И как назло, в тот же день позвонил старший. Спросил, куда это я собралась.
Ответила честно.
Началось. Ор, мат, слёзы. «Ты совсем ку-ку?!», «Это наша квартира!», «Она тебя на мороз выставит, как только подпишешь!»
А вечером они пришли. Оба. Впервые за пять лет. Привели внучку, которую я в глаза не видела. Торт купили. Сели за стол. Я думала — может, очнулись? Как бы не так. Стали уговаривать, тыкать в то, что у меня есть «родная кровь», что нельзя отдавать жилплощадь чужой девке. Лену обвиняли в корысти, пугали, будто она меня в дом престарелых сдаст.
Я смотрела на них и не узнавала. Где вы были, когда мне помощь нужна была? Почему вспомнили, только когда квартиру унюхали?
Поблагодарила за «заботу». Сказала, что решение не поменяю. Они ушли, хлопнув дверью. На прощанье пообещали, что я больше никогда не увижу внуков и могу не рассчитывать на их помощь.
Знаете, мне не страшно. Не потому что плевать. А потому что терять уже нечего — я и так давно живу, будто меня нет. Только теперь это официально.
А Лена… Если она когда-нибудь поступит так, как пророчат сыновья — что ж, значит, ошиблась. Но сердце шепчет: не ошиблась. Она не просила ни копейки, ни квадратных метров. Просто была рядом. Протянула руку. Осталась человеком.
И для меня это дороже всех родственных связей на свете.