**Дневник. Когда предательство бьёт в самое сердце**
Татьяна копала грядки у дома, когда к ней подошла соседка Галя. Та, делая вид, что просто болтает, бросила небрежно:
— Таня, а твоего Степана ты, случайно, не забываешь кормить? Он, между прочим, у Надежды Петровны ужинает…
Татьяна застыла. Руки сами разжались, тяпка упала.
— Галя, что за чушь несешь?!
— А вот то и несу, что своими глазами видела, — ехидно усмехнулась та. — Вчера к учительнице шла, Петьку проведать. Подошла к окну, а там твой Степан за столом, как дома. Я постучала — он аж под стол нырнул.
— Врешь. Не может быть, — Татьяна хотела отмахнуться, но холодок уже пробежал по спине.
— Да с чего мне врать? Не веришь — как хочешь. Только потом не жалуйся.
Татьяна сделала вид, что не поверила, но осадок остался. Тем более, Степан в последнее время будто избегал ужинов. Три дня подряд приходил с работы и бормотал: “Устал, есть не буду”. Ни борща, ни жареной картошки — ничего.
В тот вечер, когда муж рано заснул, Татьяна не сомкнула глаз. Смотрела на его лицо в лунном свете и грызла себя: “Неужели… Не может быть…”
На следующий день Степана не было до позднего вечера. Ужин остыл. Не выдержав, Татьяна накинула платок и побежала к дому Надежды Петровны.
У калитки она замешкалась. В доме тихо, свет горит только в прихожей. Но вот что за куртка висит в коридоре? Знакомая. Очень. И вдруг её осенило: недавно дочка Катя вышила на подкладке отцовской куртки маленькие васильки — хвасталась перед подружками. Татьяна шагнула, дрожа, вывернула подкладку. Синие цветочки впились в глаза, как нож. Сердце застучало, ноги подкосились. Она рухнула на пол, слёзы хлынули сами.
Через минуту в коридор вышел Степан. Растрёпанный, виноватый.
— Таня… Ты всё не так поняла…
— А что, тут анатомию преподают? Или физику за полночь? — Татьяна встала, и в голосе её было больше боли, чем гнева. — Я-то, дура, верила, что ты устаешь… А ты — с ней, за столом. И под стол прячешься, как воришка!
Степан бросился за ней, но она уже бежала через двор.
— Таня! Давай поговорим! Люди же видят!
— Пусть видят! Я не по чужим постелям шляюсь! Мне стыдиться нечего! А вам с ней — должно быть стыдно!
Надежда Петровна слыла в деревне “городской штучкой”. Сельских она в грош не ставила. Жила в старой пятистенке, считая дни до отъезда назад, в Питер. Ей было плевать и на соседей, и на учеников. Пока однажды не сломалась ступенька крыльца. Она заплакала прямо на пороге, и мимо как раз шёл Степан. Починил. Остался на чай.
С этого и началось.
Сначала — печенье из магазина. Потом — котлеты. Потом — долгие вечера на кухне. Надежде Степан был безразличен, но одиночество — не сахар. А он… Он гордился. Учительница! Сидит с ним!
Но теперь всё всплыло.
Татьяна рыдала в подушку. Дети — восьмилетняя Катя и пятилетняя Даша — прижались к ней, не понимая, в чём дело, и тоже разревелись. Просто потому что мама плачет.
Развод? Да куда она денется? Родители давно умерли. В деревне — одни языки. Работа — копейки.
Степан винил себя. Не подходил к Татьяне несколько дней. Жил, как чужой. Грелся у печки, сам варил себе баланду. Пытался говорить, умолял, клялся — но Татьяна была холодна.
— Иди к своей учительнице. Я тебе не ровня.
— Таня… Ради детей…
— Не прикрывайся детьми! Не тебе теперь ими махать!
Прошло два месяца. Школа закрылась. Надежда уехала. Собрала чемоданы и исчезла. В доме Татьяны и Степана стояла мёртвая тишина.
Август. Последние дни перед школой. Дети играли в саду.
— Кать! Даш! — позвала Татьяна из окна.
Девочки влетели в дом. Мать протянула узелок:
— Отнесите папе в поле.
Катя с Дашей помчались, как угорелые. Трактор Степана стоял посреди пашни. Девочки замахали руками.
— Пап! Мама тебе котлет передала!
Степан спрыгнул, будто ошалел.
— Мама?! Сама?!
— Вот! — Катя вручила узелок. — Там ещё хлеб свежий.
Степан присел, развернул еду, вдохнул запах домашнего. Глаза заструились.
— Па, ты плачешь?
— Нет… Это пыль…
Вечером, вернувшись с полевыми цветами, Степан подошёл к Татьяне.
— Прости меня, Таня. И спасибо.
— Раз кормлю — значит, простила, — впервые за месяцы она улыбнулась.
Прошло девять месяцев. В семье родился Ванюша. Крепкий, румяный, с отцовскими глазами.
А Степан? Степан больше ни на кого не заглядывался. Даже за спичками.
Теперь он знал точно: всё самое дорогое — здесь, дома.