— Ты меня к себе не заберёшь? — спросила мать с обидой. Но я уже знала ответ…
Меня зовут Анастасия. Мне тридцать восемь, и замужем я пятнадцать лет. У нас с мужем Дмитрием — сын, хорошая квартира, казалось бы, всё, о чём можно мечтать. Но одна боль не даёт покоя — моя мать. Вернее, её война с Димой, длящаяся уже больше десяти лет.
Дима приехал в наш город из глухой деревни под Вологдой. Тогда он мечтал поступить в университет, но с первого раза не прошёл и устроился слесарем, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Жил в общаге, работал, не ныл. Потом всё-таки поступил. Работу не бросил — руки у него золотые, клиентов хоть отбавляй. В университете мы и познакомились. Я была на курс старше, но между нами сразу пробежала искра.
Когда я получила диплом, мы решили пожениться. Но мама была категорически против.
— Слесарь? Ты рехнулась! Деревенщина без гроша за душой, без жилья! — кричала она.
Я уговорила её пустить нас пожить у неё — временно, пока Дима не закончит учёбу. Мама согласилась скрепя сердце, с лицом, будто уксусом напоила. С первых дней она его не принимала, как бы он ни старался. За месяц он починил в квартире всё: текущие краны, плиту, даже балконную дверь, которая не закрывалась лет пять. А в ответ — ледяной взгляд и колкости.
— Прописывать тебя у себя не собираюсь! — однажды выпалила она. На что Дима спокойно ответил: — Я и не прошу.
Он терпел. Каждый день. Но я видела, как это его изматывает. А потом я забеременела… И случилось то, чего мы боялись.
— Совсем крыша поехала! Рожать от этого оборванца?! Да я его в своей квартире терпеть не могу! — завопила мать.
Дима услышал. Молча собрал вещи. Подошёл и сказал:
— Или ты со мной. Или я один. Но под одной крышей с твоей матерью больше не останусь.
Я ушла. Мы переехали в его крошечную комнату в общаге. Родился сын. Было трудно. Но я ни разу не пожалела. Дима работал, учился, подрабатывал. Через два года купили первую однушку. Потом — двушку. Сейчас живём в просторной трёшке. Дима — главный инженер на заводе, зарплата приличная. И до сих пор берёт подработки — руки-то у него золотые.
Но с тех пор, как мы ушли, он ни разу не переступил порог маминой квартиры. Не пришёл ни на один праздник, не встретился с ней даже случайно. Он сказал чётко:
— Видеть её не хочу. Деньги на нужды — пожалуйста. Но больше ничего. Ни общения, ни визитов.
Мама долго не понимала. До сих пор обижается:
— Что, он тебя на цепь посадил? А если я заболею? Если не смогу за собой следить? Ты тоже откажешься от меня?
Я вернулась домой, тихо спросила у Димы:
— А если вдруг… ей действительно станет плохо?
Он не задумался:
— Наняли бы сиделку. Ты могла бы навещать. Всё было бы достойно, но без неё в нашей жизни. Мой предел — твой порог.
Я задумалась. И поняла — он прав. Он не обязан прощать того, кто его унижал. Не обязан чинить ей краны, если когда-то она смеялась над тем, что он — слесарь. Он вырос. Стал другим. А она — нет.
Недавно она звонила. Кричала, что в ванной потоп, а я даже не попросила Димку посмотреть.
— Мам, — сказала я ровно, — Дима перевёл тебе деньги. Вызови любого мастера.
Она бросила трубку. Обиделась. Но мне не жаль.
Иногда я думаю, что главный выбор в жизни сделала тогда, в ту ночь, когда ушла с Димой в общагу. Выбрала семью. Выбрала человека, который не предал. Который поднял нас с сыном, вытянул всё из нуля и не дал себя сломать. И я больше не позволю никому его ломать.
Пусть мама обижается. У неё был шанс. Она им не воспользовалась.