Меня зовут Светлана, и до сих пор не могу прийти в себя. Мой муж, тот самый человек, который упрашивал меня завести ребёнка, клялся в вечной любви и поддержке — сбежал от нас, когда нашему сыну barely исполнилось три месяца. И сбежал не куда-нибудь — прямиком к своей мамочке. А я осталась одна — с грудным младенцем, ноющей спиной и сердцем, разбитым вдребезги.
Мы с Дмитрием расписались три года назад. Сначала всё казалось сказкой. Молодые, влюблённые, строили планы на будущее. Но я всегда понимала: с детьми торопиться нельзя. Нужно твёрдо стоять на ногах, купить квартиру побольше, накопить хотя бы небольшую подушку безопасности. Я это знала, потому что растила младших сестёр и не понаслышке была знакома с бессонными ночами и вечным недосыпом. А Дима — единственный ребёнок в семье, его всю жизнь оберегали от малейших трудностей.
Но стоило его двоюродной сестре родить малыша, как он словно потерял покой. После каждого визита к ним начинался один и тот же разговор:
— Давай уже, Светка. Пора! Чего мы ждём? В молодости силы есть, а позже будет сложнее. Пока ты будешь «готовиться», мы и не заметим, как состаримся…
Я пыталась объяснить, что одно дело — умиляться чужим ребёнком, а другое — сутки напролёт укачивать своего, лечить колики, менять подгузники. Но он отмахивался:
— Ты говоришь, будто у нас не ребёнок родится, а какое-то стихийное бедствие!
Родственники только подливали масла в огонь. И моя мама, и свекровь наперебой обещали помогать, брать малыша на выходные, давать нам отдыхать. Я сдалась.
Во время беременности Дима был идеальным мужем. Носил тяжести, бегал в магазин, водил меня на УЗИ, гладил живот и говорил, как счастлив. Я верила — он будет прекрасным отцом.
Но иллюзии развеялись в первый же день после возвращения из роддома. Сын плакал. Постоянно. Громко. Без видимой причины. Я старалась не будить Димy ночью, но младенец просыпался каждый час. Я ходила по квартире, качала его, пела, но в однокомнатной хрущёвке от детского крика не спрячешься. Ночник горел до утра, и я видела, как муж ворочается, злится, затыкает уши подушкой.
Постепенно он стал нервным. Мы начали ссориться, кричать друг на друга. Он задерживался на работе. А однажды, когда сыну исполнилось три месяца, молча собрал вещи.
— Я переезжаю к маме. Мне нужно выспаться. Не могу больше. Это не развод, просто передышка. Вернусь, когда он станет поспокойнее…
Я осталась стоять в прихожей с ребёнком на руках и переполненной грудью. А он просто вышел за дверь.
На следующий день позвонила его мать. Говорила ровным голосом, будто так и надо:
— Светочка, я, конечно, ругала Диму, но пусть лучше отдохнёт, чем сорвётся. Мужики не привыкли к младенцам. Приду, помогу. Только не злись на него.
Потом позвонила моя мама.
— Мам, ты серьёзно считаешь это нормальным? — спросила я, сдерживая рыдания. — Это он уговаривал меня родить! А теперь бросил. Как мне теперь одной?
— Дочка, не горячись. Да, струсил. Но не к любовнице сбежал, а к матери. Значит, ещё не всё кончено. Дай ему время. Одумается.
Но я сомневаюсь, что хочу его возвращения.
Он предал меня в самый трудный момент. Когда я, забыв про себя, жила только сыном, нашей семьёй — он сдался и сбежал. Не смог пережить даже первые месяцы отцовства. И теперь я не знаю — смогу ли когда-нибудь снова ему верить. Довериться. Ведь это он хотел ребёнка. Умолял. А как только этот ребёнок появился — удрал.
Теперь всё на мне. Кормления, пелёнки, усталость, страх. И одна мысль не даёт покоя: если он сбежал сейчас — что будет дальше?…