Меня зовут Аглая, и до сих пор весь этот кошмар кажется мне нелепым сном. Мой муж, тот самый, что ночами умолял завести ребёнка, клялся в вечной верности — сбежал к маменьке, едва нашему сыну стукнуло три месяца. Не просто ушёл — а перебрался в её уютную трёшку в центре Москвы, оставив меня одну с орущим младенцем, сведённой спиной и душой, разбитой вдре́безги.
Мы с Ефимом расписались три года назад. Сначала всё было как в сказке: прогулки по ночной Москве, романтические ужины при свечах, мечты о большом доме в Подмосковье. Но я твёрдо знала — с детьми торопиться нельзя. Надо сначала квартиру побольше, подушку безопасности, хоть какую-то стабильность. Я это понимала, ведь у меня две младшие сестры, и я на своей шкуре испытала, каково это — менять подгузники в четыре утра. А Ефим — единственный сын у матери-одиночки, его всю жизнь носили на руках, даже носки за ним собирали.
Но стоило его троюродной сестре Полине родить двойню, как Ефим словно подменили. Вернувшись с крестин, он заводил одну и ту же пластинку:
— Ну сколько можно тянуть, Аглай? Все уже с детьми, а мы как лузеры! Давай уже! Пока ты будешь ждать «идеального момента», мы в пенсионеры записаться успеем!
Я пыталась объяснить, что целовать пухлые щёчки на выходных — это одно, а три года без сна, колики, вечные простуды — совсем другое. Но он лишь отмахивался:
— Ты так говоришь, будто у нас не ребёнок, а атомный реактор в пелёнках родится!
Родственники, конечно, подливали масла в огонь. И моя бабушка, и его матушка в один голос твердили: «Рожай, мы всё возьмём на себя! Будим нянчить, купать, гулять!» Я сдалась.
Во время беременности Ефим был ангелом. Носил меня на руках, бегал за солёными огурцами в пять утра, трогал живот и шептал: «Я так вас люблю». Я верила — всё будет хорошо.
Но сказка кончилась в тот же день, как мы приехали из роддома. Сын орал. Без остановки. На разные лады. Я старалась не будить Ефима ночью, но в хрущёвке звуки будто умножались эхом. Я часами ходила по комнате с младенцем, напевая «Спи, моя радость, усни», а мой муж ворочался в постели, зарывался в подушку, потом начал шипеть: «Ну сколько можно?!»
Он стал злым. Как загнанный зверь. Начал пропадать «на работе», а однажды, когда малышу исполнилось три месяца, молча достал чемодан.
— Я перееду к маме. Мне нужно спать. Я сойду с ума. Не бросаю вас, просто… не могу. Вернусь, когда он хотя бы перестанет орать по ночам.
Я стояла в прихожей с плачущим ребёнком на руках, с грудью, распирающей от молока, а он просто вышел, хлопнув дверью.
Наутро позвонила его мать. Голос — беспечный, будто речь о прогулке в парке:
— Аглаюшка, я, конечно, Ефима отругала, но, может, так и лучше? Мужчины — они же как дети. Приду к тебе, помогу. Главное — не ругай его.
Потом набрала моя бабушка.
— Бабуль, это вообще нормально?! — спросила я, глотая слёзы. — Он же сам этого ребёнка выпросил! А теперь свалил. Как я одна?..
— Внученька, не горячись. Да, струсил. Но не к любовнице сбежал, а к матери — значит, не всё потеряно. Дай ему очухаться.
А я не уверена, что хочу, чтобы он «очухался».
Он разбил меня. В тот момент, когда я, забыв про сон и еду, жила только сыном, только нами троими — он сдался. Не выдержал и первых трёх месяцев. И теперь я не знаю — смогу ли когда-нибудь снова поверить ему. Ведь это он хотел ребёнка. Он клялся, что справится. А когда этот ребёнок появился — он просто… испарился.
Теперь всё на мне. Крики, бессонные ночи, страх, что не справлюсь. И одна мысль не даёт покоя: если он сбежал сейчас — что будет дальше?..