Всё перевернулось не в тот день, когда мы с мужем взяли пса из приюта, и не тогда, когда я после долгих лет отчаяния узнала, что стану матерью. Всё рухнуло, когда родная мать, с которой у нас всегда были тёплые отношения, вдруг превратилась в злейшего врага — не моего, нет. Врага моего пса.
Барсик вошёл в нашу жизнь восемь лет назад. Щенок с печальными глазами, израненный прошлым, но с доброй душой. Мы с Денисом сразу привязались к нему — он стал нам как сын, особенно когда все попытки завести ребёнка заканчивались слезами. Мы лечили его, водили к ветеринару, дрессировали, учили жить среди людей. Он вырос идеальным псом — ласковым, умным, преданным. Мы жили своей тихой жизнью: я, муж и наш Барсик.
Когда после бесконечных врачей я наконец увидела две полоски, мир засиял. Мы плакали от счастья. Мама и свекровь вроде бы обрадовались, но очень скоро радость сменилась упрёками и криками:
— Немедленно избавься от собаки! Ты совсем рехнулась? Шерсть повсюду! Аллергия! Он ребёнка искусает! — орала мать.
— Отдайте кому-нибудь! Это же младенец! Неужели он для тебя менее важен, чем пёс?! — подхватывала свекровь, закатывая глаза.
Мы пытались объяснить: Барсик не опасен. В доме чистота, у нас новейшая бытовая техника, все нормы гигиены соблюдены. Пёс — член семьи. Никто его не «пристроит». Но старшие не сдавались. Мама названивала по десять раз в день, рыдая в трубку, что я гублю своего нерождённого ребёнка. Свекровь истерила перед Денисом. Давление усиливалось, а я на шестом месяце лежала ночами, сжимая живот от тревоги.
— Ещё одно слово — и вы нас больше не увидите, — предупредил Денис, глядя им прямо в глаза.
После родов они затихли. Но ненадолго.
Когда я вернулась с сыном из роддома, первым делом подошла к Барсику — он скулил у двери, ждал. Я присела, обняла его. Мать и свекровь переглянулись. А когда у малыша появилась сыпь, они взбесились.
— Это шерсть! Всё из-за собаки! Ты совсем рехнулась?! — визжала мать.
— Пёс на кровати рядом с младенцем! Да у тебя бабушка в гробу перевернулась бы! — вторила свекровь.
Я молчала. Но Денис больше не стерпел. Он выставил их за дверь.
Тогда начались угрозы. Сначала — «отравим пса, пара пустяков!», потом — «пишем в опеку!». Мать заявила, что подаст жалобу: мол, ребёнок живёт в грязи, в одной квартире с животным. Что меня надо лишить прав, раз я «больная», ставящая пса выше младенца.
Грязь?.. У меня стерильнее, чем в операционной. Я мою полы трижды в день. Контролирую питание, влажность, стираю детские вещи отдельно. Но какое это имеет значение, если в чьей-то голове — одна злоба?
Я сказала матери чётко: ещё один звонок в опеку — и ты больше не увидишь внука. Никогда.
С тех пор тихо. Иногда больно. Всё же это мать. Но Барсик — тоже семья. Он был с нами, когда мы не могли родить. Грел в самые холодные ночи. Он — не угроза. Он — любовь.
Я не отдала и не отдам его. И если пришлось выбирать между шантажом и правом жить с теми, кого люблю — я выбрала последнее. И ни секунды не жалею.