Сон приснился мне, тяжёлый и бесконечный, как сибирская зима.
Уже три года мой дом — не дом, а каторга. Всё началось в тот день, когда сын, Дмитрий, взрослый мужчина под сорок, привёл в нашу двушку в Екатеринбурге новую жену. Зовут её Алиса. С ней — двое её детей. «Временно», — сказал он тогда. Временно. Смешное слово, в которое мы, старухи, верим, как в сказку.
Прошло три года. Теперь в квартире не семья — целый полк: я, Дмитрий, его Алиса, её дети, а теперь ещё и живот у неё растёт. Видно, Бог решил, что мне на старости лет покоя не положено. Наверное, грехи тяжёлые.
Алиса не больна, не хромая, лет тридцати с небольшим. Но работать не хочет. «Дети — это работа», — говорит. Только вот дети с утра в садик, а она — нет. То к подругам, то в салон, то просто гуляет. Куда — не знаю.
Сын сначала твердил: оформят бумаги, найдут работу, возьмут ипотеку. Я верила. Мать — всегда надеется. Но год прошёл, второй, третий пошёл. Ничего не меняется. Только живот.
Она не хамит, не кричит. Вежливая. Но в доме — ни ложки за собой не помоет, ни пол не протрёт. Детишек мультиками кормит, а сама в телефоне тонет. Вечером — тишина от неё, гам от детей.
Всё на мне. Встаю в пять утра. Работаю уборщицей в двух конторах, домой — к восьми. Чай не успею глотнуть — уже надо убирать, стирать, борщ варить. Пока все на работе, я скребу кухню, чтобы от жира не липла, всю одежду в тазу замачиваю. Потому что к обеду Дмитрий с женой придут — есть захотят. Потом опять дела, ужин. И только к ночи могу на диван рухнуть. Иногда просто стою у окна и плачу. От усталости.
Моя пенсия уходит на коммуналку да на еду. Зарплаты сына на такую ораву не хватает. А Алиса, конечно, «в декрете». Ещё до всяких там бумаг.
Недавно попробовала поговорить с Дмитрием. Говорю: «Квартира мала, мне тяжело, сердце пошаливает». В больницу ведь попала — давление подскочило, прямо у плиты упала. Врач сказал — никаких нагрузок. А он только плечами пожал:
— Мать, квартира и моя. Никуда мы не денемся. Денег нет. Потерпи.
Вот и весь разговор.
Вот и вся благодарность.
Вот и весь сын.
Думаю — уехать. В кредит влезть, но найти хоть угол. Пусть тесный, пусть развалюха. Лишь бы тишина. Лишь бы одна. Потому что ещё один ребёнок — и я сойду с ума. Здесь уже не жизнь — выживание.
Я не живу. Я прислуживаю. Я крепостная. В собственной квартире. На старости лет. И страшнее всего, что никому нет дела, как мне. Они просто живут. А я — варю, убираю, молчу.
Хочется завопить, но зубы сжаты. Нет больше сил, но руки всё равно работают. Потому что иначе — грязь, голод, холод. Потому что я — мать. Потому что я — бабка. Потому что я — одна.