Мне семьдесят. Совсем одна. Берём на плечи моей родной дочери — будто мешок с картошкой, который некуда деть.
— Дочка, зайди вечером, умоляю… Сама не справлюсь…
— Мам, с ума сошла? У меня дел по горло! Хватит ныть. Ладно, забегу.
Я стояла у телефона, сжимая трубку, а слёзы сами катились по щекам. От обиды, от боли, от осознания: родная дочь теперь смотрит на меня, как на обузу. Вспомнила, как одна растила Наташу, как тянула её на себе. Ни в чём не отказывала. Всё — только ей. Возможно, в этом и была моя ошибка. Слишком любила, слишком баловала, слишком верила: если она вырастет счастливой, значит, и я буду счастлива.
Когда Наташе было одиннадцать, в моей жизни появился мужчина. Впервые за долгие годы я почувствовала себя женщиной. Но дочь устроила скандал, и мне пришлось с ним расстаться. Сердце разрывалось, но я выбрала её. Всегда выбирала её. А теперь… Теперь мне семьдесят. Я одинока. Болезни, слабость, и единственный человек, на которого надеялась — моя кровинка — отмахивается от меня, как от назойливой мухи.
Наташа замужем уже двадцать лет. У неё трое детей, но вижу их редко. Почему? Не знаю. Может, им тоже сказали, что я «надоедаю».
— Мам, что опять? — ворвалась в квартиру раздражённая Наташа.
— Врач уколы назначил… Ты ведь медсестра, поможешь?..
— Что, каждый день мотаться к тебе? Ты издеваешься?
— Доченька, на улице гололёд, я до поликлиники не дойду…
— Ну тогда плати, раз уж я должна тратить время и бензин! За спасибо никто не работает!
— Денег у меня нет…
— Ну и замечательно! Проси кого-то другого! — хлопнула дверью.
Утром я вышла на два часа раньше. Шла по обледенелому тротуару, сжимая направление в кулаке и шепча: «Дойди, просто дойди…» А слёзы лились сами. От боли. От одиночества. От слов, которые теперь отравляют мне душу: «Ты мне в тягость».
У входа в поликлинику ко мне подошла молодая женщина:
— Бабушка, вам плохо? Вы плачете?
— Нет, родная. Не от боли. От жизни…
Она села рядом, выслушала. Я выговорилась. Странно, но незнакомке рассказать было легче, чем родной дочери. Её звали Оля. Оказалось, живёт в соседнем доме. С тех пор она стала заходить всё чаще. Приносила продукты, помогала с лекарствами. Просто слушала.
В мой день рождения Оля пришла одна. Наташа даже не позвонила.
— Я не могла не прийти, — сказала Оля. — Вы так похожи на мою маму… Рядом с вами так спокойно.
Тогда я поняла: чужой человек дал мне больше тепла, чем та, которую я растила, отдавая всю себя.
Мы стали как родные. Оля звала меня на дачу, мы встречали праздники, ездили за город. И в конце концов я приняла решение — переписала на неё квартиру. Она отказывалась, говорила: «Мне ничего не нужно». Но я настояла. Не из-за денег она была рядом — это было видно. Она просто осталась, когда все отвернулись.
Позже я переехала к ней — одной стало тяжело. Продали мою квартиру, чтобы Наташа не подала в суд. И казалось, всё позади.
Но через год она появилась. Злая. Ледяная.
— Ты отдала квартиру чужой! Опозорила меня перед роднёй! Должна была оставить мне! Лучше бы ты сдохла!
Олин муж выставил её за дверь, не позволил даже голос на меня повысить.
Вот так. Чужая стала роднее крови. Оля — моя дочь. А та, которую я носила под сердцем — предала. Когда стало тяжело — отвернулась. Потому что ей некогда. Потому что я — «помеха». Потому что материнская любовь — не капитал, не актив. Это просто чувство. А чувства теперь… никому не нужны.