**Мамино утро в 5:30**
Той давней субботой мы с мужем, Николаем, вскочили в половине шестого утра, будто нас облили ледяной водой. А всему виной моя матушка, Аграфена Семёновна, которая двадцать лет трудилась за границей — то в Польше, то в Германии, а теперь, вернувшись в родные края, стала как ясное солнце, что светит прямо в глаза в пять тридцать утра в выходной! В это время добрые люди ещё дрыхнут, мечтая о законном отдыхе, а мы с Колей метёмся по дому, потому что мама решила, что рассвет — самое подходящее время для уборки, щей и задушевных бесед. Люблю я её, конечно, но порой так хочется зарыться в одеяло и притвориться, будто не слышу её бодрого: «Анфиса, подъём, день ведь находит!»
Моя мать — женщина-вихрь. Двадцать лет она вкалывала на чужбине, чтобы поднять нас с братом. Пока мы росли, она мыла полы в варшавских конторах, ухаживала за дряхлыми немками, присылала нам рубли на учёбу да на обновки. Я всегда ею гордилась, хоть и тосковала страшно. Год назад она вернулась — с чемоданом баек, привычкой вставать с первыми петухами и запасом сил на целую роту. Мы с Колей предложили ей жить у нас, в нашем доме, чтобы она наконец отдохнула. Но покой для Аграфены Семёновны — словно сказка. Отдыхает она, только когда спит, а спит, кажется, по три часа в сутки.
В тот день я мечтала о сне. Неделя была тяжёлой, хотелось полежать, попить чаю в тишине, глянуть кино. Но в пятом часу утра на кухне загрохотало, а следом раздался мамин голос: «Анфиса, Коля, поднимайтесь! Тесто на пироги уже готово, помогать!» Я приоткрыла один глаз, глянула на мужа — он уткнулся в подушку и простонал: «Фиса, твоя мать нас в могилу сведёт». Я прошептала: «Терпи, родная же». Но сама уже готовилась к очередному маминому натиску.
Спустились на кухню — там кипела работа. Мать, в ситцевом фартуке, месила тесто, на плите булькали щи, а на столе красовалась миска с капустой. «Мам, — говорю, — зачем так рано? Можно ведь и к обеду испечь!» А она, не отрываясь от дела: «Анфиса, утро — золотое время! Пока вы валяетесь, жизнь мимо идёт!» Жизнь? В пятом часу? Коля, пытаясь быть тактичным, предложил: «Аграфена Семёновна, может, я самовар заварю?» Но мама лишь махнула рукой: «Самовар потом, Коля, ты капусту рубить умеешь?» Бедный мой муж, который до этого капусту только в щах видел, покорно взял нож.
Я обожаю мамину прыть, но порой от неё устаю. Она не просто готовит — она устраивает на кухне военную кампанию. За час мы с ней нарубили кочан капусты, замесили вторую порцию теста и нажарили котлет, потому что «щи без мяса — не щи». Коля попытался улизнуть под предлогом «проверить забор», но мама его перехватила: «Коля, помой кастрюлю, а то Анфиса не управится!» Я посмотрела на него с жалостью — он явно жалел, что не пришёлся мёртвым в постели.
Пока мы трудились, мама рассказывала о своих заграничных годах. Как учила польский, чтобы крыть начальство, как в Берлине пекла пироги для соседей, как тосковала по дому. Я слушала и грелась этим теплом, но втайне думала: «Мам, ну почему нельзя поспать хоть до семи?» Попробовала намекнуть: «Может, в следующую субботу поспим подольше?» Но она только рассмеялась: «Анфиса, к семи утра половина дня уже прошла!» Прошла? Да он ещё и не начинался!
К полудню кухня сверкала, пироги румянились в печи, щи дымились, а мы с Колей походили на выжатый лимон. Мама же, свежая, будто только что с грядки, поставила перед нами миски и объявила: «Вот, детки, это и есть жизнь! Ешьте, пока не остыло». Мы ели, и я не могла не признать: щи были — пальчики оближешь. Коля прошептал: «Фис, твоя мать — богатырь, но стряпает как царица». Я усмехнулась, но в душе понимала: мама такая, потому что всю жизнь боролась, пахала, выживала. И теперь хочет, чтобы и мы жили на полную — даже если это начинается в пятом часу.
Позже я жаловалась подруге на мамины ранние побудки. Она рассмеялась: «Анфис, да это же твоё золото! Потерпи, она вас жизни учит». Учит? Может, и так. Но я всё же мечтаю о субботе, когда мы с Колей проснёмся в тишине, без маминого «подъём, день находит». Я даже предложила компромисс: «Мам, давай в воскресенье печь пироги, а в субботу спать?» Она покачала головой: «Анфиса, в воскресенье картошку полоть будем!» Полоть? Коля, услышав это, чуть не поперхнулся чаем.
Теперь учусь находить грань между любовью к матери и желанием сохранить рассудный час. Она — моё солнышко, моя героиня, но иногда это солнце слишком жжёт. Я благодарна ей за всё, что она для нас сделала, и за её щи, и за её неуёмность. Но всё же надеюсь уговорить её на одну спокойную субботу. А пока беру ложку, уплетаю её суп и думаю: может, в пятом часу утра и правда есть своя прелесть? Вот я её только ещё не разглядела…