Анна Васильевна Смирнова стояла у окна, разглядывая серый двор, где валялись последние снежки от неудавшейся зимы. В квартире царила тихость, прерываемая лишь равнодушным тиканьем бабушкиных ходиков. На пенсии она давно, а мысли всё чаще вились вокруг её взрослых отцов — Алёнке, Любке и Витьке. Сегодня у неё именины. Заглянут ли? Хотя, если честно, Анна Васильевна уже не тешила себя надеждой.
“Помню, как тридцать лет назад муженёк слинял, оставив меня с тремя сопляками, — горько усмехнулась она про себя. — Не потянул: детский рв, вечный бардак, зарплата — копейки. Мне тридцать, старшие в первый класс, младший на горшок садится. Корми, одевай, учи…”
Но Анна Васильевна не сдалась. Горбатилась, где придётся: и полы мыла, и в ларьке торговала, и чужих детей нянчила. Лишь бы своих поднять. На личную жизнь — ноль времени. Мечтала об одном: чтобы дети не чувствовали себя хуже других.
Теперь-то она понимала: деньги — это хорошо, но не ценой материнского тепла. Детям нужны были не только шмотки и котлеты, но и сказка на ночь, и мамины объятия после двойки в дневнике.
Помощи тогда ей ждать было неоткуда. Муж ушёл, будто ветер сдул. “Его выбор, — размышляла она теперь без злости. — Не мне судить. У каждого своя колея”.
Дети выросли, разъехались кто куда. Алёнка — в парфюмерши подались, Любка — бухгалтером, Витька — таксистом. У всех своя жизнь, свои заботы. Она осталась одна. Пенсия — жить, но не гулять, зато копила исправно — “на всякий пожарный”. То на свадьбу, то на ипотеку, то на внуков…
А теперь — квартирка в спалке, сбережения под матрасом и тишина, которую некому нарушить.
Неделю назад скрутило так, что пришлось “скорую” вызывать. В больнице врачи руками на затылке: диагноз не подарок, прогнозы — как снег на голову.
Медсёстры дозвонились до детей. И — о чудо! — все трое явились почти одновременно.
Соседка по палате ахнула:
“Вам бы мои заботы! Дети — золото, не отходят ни на шаг!”
Анна Васильевна лишь криво улыбнулась. Она-то знала своих кровинушек лучше.
После выписки началась “забота” по расписанию:
“Мам, как самочувствие?”
“Мамуль, тебе ничего не надо?”
“Ма, ты завещание-то оформила? А то потом суды, а нам некогда…”
Всё вроде бы правильно, но фальшь сквозила в каждом слове. Не было в их голосах той самой тревоги, которую не подделаешь. Анна Васильевна чувствовала: дело не в ней, а в её двушке, пусть и не в центре, но в приличном районе. В её сберкнижке, которую она собирала для них, годами отказывая купить себе новое пальто.
Сердце ныло: неужели всё — только ради этого?
В последние дни она думала больше, чем за все прошлые годы. Глядела на тёмные окна соседних хрущёвок и понимала: старость вышла не такой, как мечталось. Грел, что внуки будут чай с бабушкиным вареньем уплетать, а на Новый год все вместе шашлыки на далеко, а вышло — одинокие вечера да телефонные звонки с подтекстом.
И всё чаще лезла в голову мысль, от которой она, старая душа, вздрагивала: а не отписать ли всё благотворительному фонду? А квартиру — соседке Галей, которая без всяких условий носила ей борщ, вытирала пыль и спрашивала: “Ну как, Аннуся, дышится?” — без второго дна, просто потому что так надо.
Окончательного решения не было. Но в душе уже зрело: любовь не купишь ни квартирами, ни сбережениями. Она или есть, или нет.
А жизнь — одна. И старость — тоже.
Раз уж ей суждено доживать её в одиночку, пусть хоть бы последнее, что она сделает, будет искренним. Не для тех, кто вспомнил о ней лишь тогда, когда дело запахло наследством.