— Опять гречка с яйцом, мам? Я больше не могу это терпеть! — зло крикнул он.
Мать вздрогнула от испуга. Ложка выпала из её дрожащих рук. Она опустила взгляд, стараясь скрыть стыд.
— Это всё, что у нас есть, сынок… — прошептала она еле слышно.
Парень с грохотом поставил тарелку на стол. Крупа рассыпалась по полу.
Несколько зёрен прилипли к её лицу.
— Тогда сама ешь эту дрянь! — рявкнул он и отвернулся.
Она ничего не ответила.
Опустилась на колени, дрожа, и стала собирать зёрнышки с пола — по одному.
Будто спасая то, что ещё осталось… и еды, и достоинства.
Потом ушла в свою комнату.
Стала на колени у кровати, как делала каждый вечер.
И помолилась. За него.
Но сын больше не чувствовал её любви.
Не видел в ней никакой ценности.
Через несколько дней он объявил:
— Я уезжаю. Хватит с меня нищенской жизни. Поеду в Москву, хочу большего.
Она не стала удерживать. Не заплакала.
Но с разбитым сердцем сжала его руку и сказала:
— Обещай только одно: отвечай на мои звонки. Умоляю тебя, сынок… умоляю.
Он вздохнул, раздражённый.
Тогда она добавила, дрогнувшим голосом:
— Я устала… Чувствую, что моё время уходит.
Если однажды я перестану звонить… значит, меня уже не будет.
Он вырвал руку из её слабеющих пальцев — и ушёл.
Даже не попрощался как следует.
⸻
Москва оказалась не такой, как в мечтах.
Работал где придётся: грузчиком, вышибалой в подпольном клубе, таскал бетон на стройке.
Поесть — уже роскошь. Деньги — тем более.
Но каждый день… звонил телефон.
— Привет, сынок… как ты?
— Занят, мам. Пока.
И бросал трубку. Всё резче. Всё холоднее.
Пока в один день… телефон не зазвонил вовсе.
И эта тишина… была громче любых слов.
Он целый день смотрел на экран.
Наступил вечер. И он подумал:
“Она умерла.”
Он не плакал.
Даже не попытался перезвонить.
Да что там — на похороны не собирался.
Денег не было. Да если бы и были — не поехал бы.
⸻
Прошли дни. Он знал: мать умерла.
Вымотавшись, согласился на одно предложение:
— Работа простая. Просто веди машину, — сказал знакомый.
Машина была набита наркотиками. Он это знал.
Но ему хотелось быстрых денег.
Вечером он сел за руль, поправил зеркало, взялся за баранку…
И телефон завибрировал.
Незнакомый номер.
Он ответил.
— Сынок… умоляю, не делай этого. Не езди.
Вернись. Сейчас. Умоляю.
Голос… это был её голос.
Сердце упало в пятки.
— Мама!? Ты жива!?
— Слушай меня. Возвращайся домой. И береги себя.
И она положила трубку.
Он попытался перезвонить.
Но холодный автоответчик сдавил ему грудь:
«Абонент недоступен.»
Он вышел из машины. Объятый холодным потом. Дышать было трудно.
Продал всё, что мог. Какую-то одежду, пару кроссовок.
Устроился торговать шаурмой на рынке. Скопил немного — хватило, чтобы вернуться.
⸻
Когда приехал, было тихо.
Соседи смотрели на него с печалью.
— Твоя мать умерла месяц назад…
Он рухнул на асфальт.
— Не может быть… она же звонила мне вчера!
— Не могла. Её давно нет, сынок.
Он зашёл в дом.
В воздухе ещё пахло её духами.
Тишина давила.
В комнате, у кровати — две выемки на полу.
Там, где она каждый вечер молилась… за него.
В углу — листок со списком молитв.
Его имя — первым. Каждый день.
С того дня, как он уехал… и до последнего.
Он опустился на колени.
Рыдал. Беззвучно. Без воздуха.
Побежал на кухню, умылся… и увидел.
Сложенный вдвое листок на столе.
Это было не письмо.
Это была молитва. Написанная её рукой:
«Господи, чувствую, что ухожу.
И если умру, больше не смогу молиться за сына.
Так что… отдаю его Тебе.
Если он когда-нибудь окажется в опасности, умоляю… предупреди его.
Позвони ему на этот номер.»
И внизу… был его номер.
В ту же секунду телефон завибрировал.
Уведомление:
«Автомобиль расстрелян. Водитель убит. Груз пропал.»
На фото — та сама машина, за руль которой он должен был сесть той ночью.
Он опустился на колени.
И понял.
Тот звонок… пришёл с небес.
Бог услышал последнюю молитву матери.
И спас сына, который не умел любить.
Если твоя мама ещё звонит тебе — отвечай.
Пока не поздно.