Прошло два года. Моя дочь ни разу не позвонила, не написала ни строчки. Она больше не хочет меня знать, а мне уже под семьдесят.
Моя соседка, Галина Петровна, недавно отпраздновала 68 лет. Живёт одна, и иногда я захожу к ней – приношу пирожки, чтоб скрасить её одиночество. Галина Петровна – душа светлая, добрая, с хитринкой в глазах. Любит вспоминать, как ездила по Золотому Кольцу, как в молодости танцевала под «Синий платочек». Но о семье молчала. И лишь раз, под Новый год, разговорилась.
То вечером она встретила меня необычно – взгляд потухший, улыбка натянутая. Я принесла ватрушки и пачку «Белочки», думала, хоть чуть развею её тоску. Сидели молча, пока она вдруг не заговорила.
– Два года… – прошептала она, глядя в чай. – Ни звонка, ни письмеца… Я сама пробовала дозвониться – но её номер больше не существует. Может, сменила. Даже не знаю, в каком она теперь городе…
Голос её дрожал, как осиновый лист в ноябре. И тогда, тяжело вздохнув, Галина Петровна начала рассказ.
Когда-то у нас была счастливая семья. Познакомились мы с Виктором, когда оба были молоды. Не торопились с детьми – хотели пожить для себя. Он работал в «Газпроме», часто мотался по командировкам, я иногда ездила с ним. Деньги копили, но и не забывали радоваться – то в Сочи махнём, то в Питер.
Со временем купили трёшку в новостройке. Витя сам ремонт делал – каждую розетку выверял, каждую стенку ровнял. Этот дом был нашим гнёздышком, воплощением всех мечт.
А потом, через несколько лет, родилась Дашенька. Муж залюбил её с первого взгляда – катал на плечах, читал на ночь Чуковского, водил в «Детский мир» за конфетами. Казалось, жизнь удалась.
Но счастье – штука хрупкая. Десять лет назад Виктора не стало – рак забрал его за полгода. Все сбережения ушли на лечение, но врачи лишь разводили руками. И в квартире сразу стало пусто, словно печку выключили посреди зимы.
После папиной смерти Даша изменилась. Стала холодной, пропадала у друзей, потом вовсе сняла комнату в районе. Я не держала – понимала, что ей нужно своё пространство. Виделись редко, но хотя бы звонила. До одного дня.
Два года назад она пришла с просьбой. Хотела взять ипотеку на двушку. Просила продать нашу квартиру, купить мне однушку, а остаток денег отдать на первый взнос.
Я отказалась. Не из-за жадности. Просто… эти стены – последнее, что осталось от Вити. Здесь его смех, его руки на обоях, его книжная пыль на полках.
Попыталась объяснить дочери. Но она даже слушать не стала.
– Папа строил это для меня! – закричала она. – А ты держишься за эти стены, как за могильные плиты!
Хлопнула дверью. С тех пор – ни звука.
Недавно узнала от подруги – ипотеку она всё-таки взяла. Работает в двух местах, живёт в съёмной однушке. Ни мужа, ни детей – только работа и сон.
Я пыталась найти её – бесполезно. Номер сменила. Подруга говорила, что видела её в метро – худая, тени под глазами. Но близко не подпускает.
Не знаю, как до неё достучаться. Как извиниться, даже не понимая, за что. Мне ведь уже скоро семьдесят. А сердце ноет, как непогашенный кредит.
Сижу у окна, смотрю в темноту, представляя, как однажды дверь откроется иИ всё же я жду, прижав ладонь к стеклу, будто сквозь него можно разглядеть её шаги в подъездном сумраке.