Прошло два года. Моя дочь ни разу не позвонила, не написала ни строчки. Она стёрла меня из своей жизни, а мне скоро семьдесят.
Моя соседка, Галина Семёновна, недавно отпраздновала шестьдесят восемь. Живёт одна, и я иногда захожу к ней — приношу пирог или конфеты, чтобы скрасить одиночество. Галина Семёновна — душа нараспашку, с лукавой усмешкой и морем историй о поездках по России. Но о семье — ни слова. Лишь однажды, в преддверии Рождества, она разжала кулак, в котором прятала боль.
Той ночью она встретила меня иначе — глаза потухшие, улыбка будто приклеена. Я протянула ей кулёк с пряниками и банку варенья. Мы молча пили чай, пока она вдруг не заговорила, не поднимая взгляда от чашки.
— Два года… — прошептала она. — Ни звонка, ни весточки. Я сама пыталась дозвониться — номер больше не существует. Даже не знаю, в каком городе она теперь…
Голос её дрожал, словно ледяная сосулька перед падением. Галина Семёновна замерла, потом начала рассказ, будто вытягивала из себя занозу.
Раньше у нас была счастливая семья. Мы с Дмитрием познакомились в институте. Не торопились с детьми — объездили полстраны, даже побывали на Байкале. Он работал инженером, я — учительницей. Деньги копили годами, но в итоге купили трёшку в спальном районе. Дмитрий сам делал ремонт — каждую плитку клал с любовью. Этот дом был нашим гнездом, где должно было вырасти счастье.
Потом родилась Аришка. Муж души в ней не чаял — катал на санках, читал стихи Пушкина перед сном. Я думала: вот оно, моё счастье.
Но десять лет назад Дмитрий умер. Рак. Продали почти всё, чтобы оплатить лечение, но врачи лишь разводили руками. После его смерти дом окаменел.
Ариша изменилась. Стала пропадать у друзей, потом вовсе съехала на съёмную. Я не держала — понимала, что ей нужно своё пространство. Виделись редко, но хотя бы звонила. До одного разговора.
Два года назад она пришла с предложением: продать нашу квартиру, купить мне скромную однушку, а разницу вложить в её ипотеку.
Я отказалась. Не из жадности. Просто эти стены — последнее, что осталось от Дмитрия. Его следы на паркете, зацепки от инструмента на балконе, даже запах его одеколона в шкафу — всё ещё жило здесь.
Я попыталась объяснить, но она взорвалась:
— Папа строил это для меня! — крикнула она. — А ты превратила дом в музей!
Хлопнула дверью. Исчезла.
Недавно знакомая сказала, что Ариша сама взяла ипотеку. Работает сутками, живёт в бетонной коробке на окраине. Ни мужа, ни детей — только кредит и усталость.
Я звонила — номер мёртв. Знакомая видела её в кафе: худая, тени под глазами. Но близко не подпускает.
Я не знаю, как до неё дотянуться. Как извиниться, даже не зная, за что. Мне скоро семьдесят, а сердце ноет, как старая рана.
По вечерам сижу у окна, всматриваюсь в подъезд, мечтая увидеть её силуэт. Услышать: «Мама, прости». Но, видно, это лишь сон старухи.
Иногда я спрашиваю себя: правильно ли поступила? Отдать ли квартиру ради её будущего? Или сохранить последнюю память о нашей семье?
Ответа нет.
Только тишина. И фото Дмитрия на стене — он смотрит на меня и словно шепчет: «Как же так вышло?»
А я не знаю, что ему ответить…