Во сне, как в жизни, всё переплелось: вера в семью обернулась тоской по дому, который растворился, как дым.
Я думала, дети — это стены, которые не дадут упасть. Что в старости они станут моей тенью, а я — их корнями. Но теперь я просыпаюсь в чужих кроватях, не зная, где завтра закатится солнце. Так живёт теперь бабушка Галя — та самая Галина Петровна, которую раньше знал весь переулок как хозяйку уютного дома в Рязанской области. А теперь её мир — это кухни на вылет, комнаты проходного двора и вечный шёпот: “А не лишняя ли я?”
Всё началось с того, что сыновья — Денис и Костя — уговорили её продать родные стены.
“Зачем тебе, мам, одна в этой глуши?” — твердили они. — “Ты уже не молода, не потянешь ни грядки, ни печь, ни сугробы до пояса. Поживёшь у нас по очереди — и тебе спокойно, и нам легче. А деньги с продажи не пропадут: поделим, на внуков пустим.”
Что могла сказать старая мать? Согласилась. Хотела быть нужной.
Соседи тогда качали головами:
“Не спеши, Галя. Потом не вернёшь. Другого дома не купишь, а у детей — свои жизни, свои порядки. Будешь не хозяйкой, а гостьей. Ты ведь всегда простор любила, а в их клетушках задохнёшься.”
Но кто их слушал? Дом продали. Деньги поделили. И потащилась бабушка Галя с узелком от одной двери к другой. Сегодня — у Дениса в питерской однушке, завтра — у Кости в ленинградской “хрущёвке”. И так уже три года.
“У Кости легче”, — призналась она однажды моей тёте. — “Там хоть балкон есть, цветы поливаю. А Лида, невестка, не злая. Держится вежливо, дети не шумят. Комнату мне выделили — крохотную, но с телевизором и даже с микроволновкой. Сижу тихо, не дышу. Пока все на работе — чай себе грею, окно открываю. А потом — обратно, в скорлупку.”
Думала, там пробудет до осени, а потом — к Денису. Но у старшего всё иначе. Там ей достался угол — не комната, а щель — между холодильником и лоджией. Раскладушка, тумбочка, пакет с бельём. Ела украдкой, стирала, когда все спали. И всё время чувствовала: здесь её не ждали.
“Анжелика, невестка Дениса, — вздыхает она, — будто сквозь меня смотрит. Внук и вовсе не замечает. Я-то по-старому, а он в своих экранах живёт. Чужая. На дачу не звали. Тенью брожу. Вечером суп на батарее грею, лишь бы никому не мешать. На кухню выхожу, только когда тихо.”
Недавно она слегла. Рассказывает:
“Трясёт, в глазах темно. Думала — конец. Врача вызвали, таблетки дали, два дня провалялась. Но страшнее всего — тишина. Никто не спросил, не обнял. Лежи, мол, и не кашляй.”
Тётя тогда спросила:
“Галя, а если хуже будет? Кто тебя поднимет? Силы-то не те. А ты всё мотаешься: то тут, то там. Ни пристанища, ни покоя.”
А она только махнула рукой:
“Что говорить… Ошиблась. Страшно ошиблась. Продала дом — и свободу за копейки отдала. Не надо было слушать. Хотела как лучше… А теперь даже угол не куплю. Всё, что есть, — на похороны отложила. У детей и без меня забот хватает. Нового дома мне не видать.”
Она часто повторяет: “Лучше бы в своём доме, пусть и с протекающей крышей. Своя власть. А теперь я просто старуха без порога. Живу у одного, потом у другого. Ни двора, ни права. Только узелок да страх — не помешала бы.”
И каждый раз, когда она уходит, тётя смотрит ей вслед и бормочет: “Хоть бы до лета дожила… Там, у Кости, хоть воздух деревенский. Там ей легче.”
Теперь Галина Петровна не ждёт ни ласки, ни покоя. Только одного — тихо угаснуть, чтобы не обременять. Она уже сказала сыновьям:
“Когда совсем слягу — отправьте в дом престарелых. Там хоть сиделка будет. А вам, дети, не до меня.”
Вот и живёт бабушка Галя — между сумкой и календарём. Считает месяцы, гадает, где встретит следующую зиму. Ждёт не приглашения, а снисходительного вздоха — “ладно, поживи ещё недельку”.
Я знаю: дети не должны были её уговаривать. Надо было сказать: “Мама, оставайся дома. Это твоя земля. А мы приедем, обнимем, накормим — и снова в свой бег. Не ты к нам — мы к тебе.” Но теперь поздно. Дома нет. И только один вопрос сверлит тех, кто помнит её прежнюю жизнь: зачем мы бросаем тех, кто нас носил под сердцем?